Луна и солнце
Шрифт:
Его величество возглавил шествие к открытой площадке в центре острова. Вокруг столпились королевские гости в нарядах, блеском затмевающих горящие свечи. Заиграл камерный оркестр, а круг сияющего паркета так и приглашал потанцевать. Папа Иннокентий и его кардиналы, в белоснежных и пурпурных мантиях, соперничали с придворными в драгоценностях и золотом кружеве. Ив был весь в черном, однако привлекал взоры. В свите королевы Марии Мари-Жозеф заметила Оделетт; та держала на бархатной подушечке ее платок.
Людовик и Яков встретились посреди импровизированного
— Вы нанесли мне поражение! — объявил его величество. — Да еще на моей собственной галере! — Он рассмеялся. — В следующий раз я повелю надуть мои паруса ветрам небесным, чтобы уравнять наши шансы.
Яков тоже рассмеялся и преподнес жемчуга Марии Моденской. Ее фонтанж был так высок, что Яков не смог перекинуть через него и надеть ей на шею жемчужную нить. Вместо этого он раскинул снизку жемчуга по ее груди и обнаженным бледным плечам.
Его величество занял место перед оркестром. Маленькая нереида в платьице из золотых чешуек поспешно подложила под его больную ногу подушку. Король пригласил августейших гостей сесть рядом, а остальные придворные стеснились за их спиной.
Мари-Жозеф не могла сосредоточиться на пьесе и ее балетных интерлюдиях, поскольку сюжет был заимствован из старинной истории Фронды и гражданской войны. Она перестала вслушиваться в музыку. Ей казалась, что издалека до нее доносится пение русалки.
Прямо перед нею мадам уронила голову, тотчас встрепенувшись, пробудилась и опять поникла. Ее подбородок опустился на пышную грудь. Пройдет еще мгновение, и она захрапит. Мари-Жозеф осторожно положила ладонь на плечо мадам. Герцогиня Орлеанская коротко всхрапнула, вздрогнула, мгновенно проснулась и выпрямилась на стуле. Мари-Жозеф ласково улыбнулась и снова попыталась сосредоточиться на театральном действе. Танцор, исполнявший роль юного короля, одержал победу, хотя его дядя Гастон и возмутил против него значительную часть французских аристократов. Государственный переворот провалился.
Мари-Жозеф жалела, что ей не довелось увидеть, как танцует его величество. В молодые годы он блистал на сцене, представляя Аполлона, Орфея и Марса, и эти роли послужили к его вящей славе, однако уже несколько десятилетий он не принимал участия в балетах.
Спектакль завершился. Гости выразили свое восхищение, а его величество благосклонно принял их благодарность.
К мадам приблизился верховный церемониймейстер, заплативший немалую взятку, чтобы на три месяца занять этот пост. Он поклонился ей и обратился к Мари-Жозеф:
— Король желает вас видеть, мадемуазель де ла Круа.
Мари-Жозеф, весьма удивившись, наскоро присела в реверансе перед мадам, выскользнула из толпы придворных и поспешила вслед за маркизом.
Его величество сидел в кресле и слушал музыку, вытянув одну изящную ногу и положив другую на подушку. Мари-Жозеф почти распростерлась на полу в глубоком реверансе, зашуршав
Его величество наклонился, приподнял ее подбородок и заглянул в лицо прекрасными темно-голубыми глазами.
— Вылитая, — как всегда, повторил он, — вылитая мать. Она тоже неизменно причесывалась просто и не строила из волос башни и замки для мышей!
Его величество встал, подняв Мари-Жозеф:
— Давайте потанцуем.
Король провел Мари-Жозеф на середину зала, и вот они уже выполняли сложные фигуры под размеренную музыку. На глазах у всего двора Мари-Жозеф танцевала с королем.
От волнения у нее перехватило дыхание. Щеки ее залил пунцовый румянец, взгляд затуманился. Прикосновения его величества, его благожелательный взор, его милость — от всего этого она готова была лишиться чувств.
— Вы танцуете столь же изысканно, сколь играете, мадемуазель де ла Круа, — произнес Людовик. — Как и ваша матушка.
— Она была прекрасна и очень талантлива, — сказала Мари-Жозеф. — Я не смею с ней сравниться.
— Мы все хорошо ее помним, — откликнулся Людовик.
Для Мари-Жозеф родители существовали в ореоле золотистого тропического света, мать — мудрая и добрая, отец — рассеянный и снисходительный, пока не умерли друг за другом в одну неделю, о которой Мари-Жозеф до сих пор вспоминала с ужасом.
— Мои старые друзья и заклятые враги, мои протеже и советники уходят, — заметил Людовик. — Королева Кристина, Ле Брен, Ле Во, злобный старик Лувуа, Мольер и Люлли, великая мадемуазель… Вообразите, иногда я скучаю даже по старине Мазарини, самодуру, — вздохнул король. — И мне очень недостает месье и мадам де ла Круа.
— Я тоже тоскую по ним, сир. Ужасно. Моя мать так страдала во время болезни, во власти одного лишь Господа было спасти ее. Она умерла быстро.
— Господь поддался искушению и забрал ее к себе. Но Он не обрекает на муки своих ангелов.
«Но она действительно мучилась, — подумала Мари-Жозеф. Ее поутихший было гнев на Бога и докторов разгорелся с новой силой, точно костер, в котором разворошили угли. — Она ужасно мучилась, и я преисполнилась такой ненависти к Богу, что не в силах была понять, почему Он не обрушит на меня молнию, не поразит и не ввергнет в ад».
Выполняя танцевальный поворот, она украдкой смахнула слезу, надеясь, что его величество не увидит. Он не мог этого не заметить, но рыцарственно предпочел обойти молчанием.
— Полагаю, они не умерли бы, если бы…
— Если бы я не отправил их на Мартинику?
— Ах нет, помилуйте, ваше величество! Я говорила о докторах, о хирургах… Назначение стало великой честью для нашей семьи.
Мари-Жозеф изо всех сил отгоняла неблагодарную мысль: «Если вы столь дорожили ими, сир, то почему же не вернули их во Францию?»
— Ваш отец был человеком чести, равных которому не сыскать, — добавил его величество. — Только Анри де ла Круа мог окончательно разориться, занимая пост губернатора колонии.