Лоза Шерена
Шрифт:
Где же ты, Рэми?
Вздрагивает довольно людское море, исходит волнами, когда повозка достигает цели. Осужденных пинками выталкивают на помост, ставят на раскрашенные черной краской табуреты, надевают на шеи петли, и жрец смерти начинает свою песню.
Плачет толпа, вспоминает умерших. Почти жалеет тех, дрожащих на помосте. Вздрагивающих, когда песнь достигает хрустальных вершин, ожидающих пустоты под ногами...
Поддавшись отчаянию, Бранше не сразу заметил, как толкнуло его к Варине: недавно
Маг, екнуло сердце оборотня. Сильный маг, пришел полюбоваться на смерть Гаарса. Маг, до которого Бранше нет дела. Ни до чего нет дела: смотрит он, как падает на усыпанную снегом землю перчатка старшого, как послушно хватаются за табуреты дозорные, готовясь вырвать их из-под ног осужденных. И как гаснет медленно взгляд Гаарса, потерявшего надежду. А была ли она, эта надежда?
– Остановить!
Вспыхнули гневом глаза старшого. Упал на плечи мага капюшон. Вновь заволновалась толпа, опускаясь на колени, шепча слова благословения. И рука Рид потянула Бранше вниз, заставила упасть в талый снег, проявить неслыханное для оборотня-ларийца почтение.
– Склонитесь перед Алдекадмом, - дрожащим голосом начал перечислять глашатай.
– Телохранителем силы наследного принца Кассии Мираниса. Владельцем Араганда, высшим магом, высшим жрецом храма рода, любимцем богов и хранителю силы двенадцати...
– Именем наследного принца Кассии, Мираниса, - тихо начал телохранитель, но его голос разносился над толпой, увеличенный магией, и каждому на площади казалось - Кадм говорит только для него. Только ему шепчет на ухо великую тайну. Только ему объясняет, - я дарую тебе жизнь, глава рода, Гаарс.
Вспыхивает вокруг мага синим, светом по глазам, а когда Бранше вновь смог видеть, уже не было телохранителя у помоста, а вокруг медленно поднимались с колен ошеломленные люди.
Бранше вдруг почуял страх толпы, страх перед человеком, с которым сам Бранше несколько дней назад общался так запросто - телохранителем наследного принца.
Пока Бранше поднимался с колен, дозорные уже молча исполняли приказ и резали веревки на запястьях Гаарса. Они грубо толкнули бывшего смертника в толпу, и люди разошлись пропуская в свои ряды неловко двигающегося мужчину. А сами не отрывали глаз от помоста, туда, где из-под ног осужденных вылетали табуреты.
Бранше стоял под вполохами снега и глупо улыбался. Успел Рэми... глупый мальчишка, успел...
– Звал меня?
– тихо поинтересовался кто-то за спиной.
Бранше обернулся и поспешно поклонился: перед ним стоял черноглазый, тонкий человек в одежде простого кассийца. Арам.
Краем глаза видел Бранше, как Варина бросилась на шею брату, как ласково улыбнулась Рид...
– Я вынужден настаивать, - сказал Арам.
– У меня очень мало
Бранше знал. Помнил он, как лет десяток назад, поздней осенью созданное неумелым магом животное обожгло нерадивого ученика, да так, что виссайцы лишь руками развели. Такое неподвластно даже магам-целителям. Такое не лечится.
А потом из перехода вышел кто-то невысокий, не выше двенадцатилетних учеников, но в зеленом плаще целителя, с закрытым, как и полагалось виссавийцу, лицом, скинул плащ на руки учителя и остался в одной тунике, перевязанной поясом, шириной в ладонь.
И ученики-ларийцы вздрогнули от зависти - такой молодой, их не старше, а уже советник самого вождя Виссавии, наделен силой, о которой они и мечтать не смели. Смели только бояться, отходя в сторону и уступая ему дорогу.
Мальчишка окинул испуганных учеников печальным, слишком уж для его возраста мудрым взглядом, и вдруг ушел куда-то страх и беспокойство, остался лишь покой. Благодатный, вязкий покой, который ничего не могло нарушить. Даже доносящиеся из распахнутых окон крики исцеляемого.
Крики продолжались два дня. Потом Арам вышел из спальни больного, кивнул директору магической школы и осел на руки ожидавших виссавийцев.
Арам спал в комнате Бранше. Беспомощный, вызывал он теперь не страх и почтение, а жалость. Казался обычным, сгоравшем в лихорадке мальчиком...
Одним только видом опровергал Арам сплетни: мол, не зря виссавийцы закрывали лица, мол, уроды они. Вовсе не уроды... черты лица у виссавийца были несколько более нежные, чем у ларийцев, будто лепившие их богини старались быть аккуратнее, сгладить резкие углы, наделив зато мальчишку тщательно вылепленными губами, тонкой, белоснежной кожей, и длинными, как у девчонки, ресницами.
Семь дней метался он в бреду, выкрикивая слова на незнакомом языке. Семь дней сидел Бранше рядом, ел тут, спал тут, менял холодные компрессы. И молился, чтобы гость выжил. Чтобы в комнату, под опущенный купол, смог войти кто-то помимо Бранше и дать ему отдохнуть.
Но никто войти не мог. А маги-виссавийцы не вмешивались. Ждали в приготовленных для них покоях и на все вопросы отвечали - это пройдет.
Прошло. Утром восьмого дня, проснувшись на рассвете, Бранше поймал на себе внимательный взгляд. Виссавиец не спал. Лежал с открытыми глазами и что-то шептал.
– Не понимаю, - покраснел Бранше.
– Прости, - ответил виссавиец на чистом ларийском.
– Я забыл. Почему я не в клане?
– Какая-то защита...
– Моя вина, - слегка смутился мальчик.
– Это твоя комната?
– Да.
– Потому ты смог войти. А где твой товарищ? В комнате должно быть двое...
– Умер. Утонул в реке этом летом.