Лоза Шерена
Шрифт:
Ну я как-то ночью и не выдержал. Братишку в одеяло завернул, взял пару верных слуг и понес к тому целителю. Знаешь, а он меня принял. Без виссавийской вуали, без вопросов.
А сам... не уроды они, Рэми, вовсе не уроды. Такие, как мы. А тот мальчик был совсем. Худой, маленький... А глазищи - как у тебя, огромные, черные. Ручки тоненькие, счас переломятся. И сам он какой-то хлюпкий.
Но, хлюпкий телом, он духом посильнее нас с тобой был. Как брата моего увидел, как и собрался весь. И глаза, до этого улыбчивые, серьезными стали. И голос, мягкий, спокойный,
Брата моего быстро наверх унесли. Раздели, на кровать уложили. И меня никто не гнал, так я вслед за мальчишкой в комнату и закрался, в уголке притаился.
А слуги шторы задернули. Совсем темно стало. И тихо - только братишка мой во сне постанывал. А потом, смотрю, сияние зеленое появилось. Не синее, как у арханов, зеленое, оно лилось от ладоней виссавийца на грудь моего брата.
Свет тот, наверное, болезненный был. Братишка мой метался, орал, а слуги его к кровати прижимали. И лицо виссавийца в зеленом свете все более бледнело. Взмок он весь, волосы от пота слиплись, а от ладоней все зеленый свет струился и струился...
И вдруг все закончилось. Погасло сияние. Темно стало. Упало что-то. А когда слуги раздвинули занавески, виссавиец на полу лежал. Без сознания. А мой брат... он спал. Вечером проснулся и на поправку пошел.
Я собрал столько денег, сколько имел, к виссавийцу начал проситься... не пускали. Говорили, спит он. Три дня спал. А на четвертый меня принял, бледный такой, уставший, денег не взял, лишь улыбнулся слабо и попросил своей богине, Виссавии, помолиться. Я и помолился... три дня постился, три дня стоял на коленях перед ее алтарем, молился, благодарил... даже плакал. В последний раз в жизни тогда я плакал. И все вспоминал бледную улыбку своего брата, что очнулся после болезни.
А на четвертый дал себе клятву помогать виссавийцам. И помог. Благодаря нашему цеху они получили патент на целительство в Кассии. И пусть они исцеляют не всегда, пусть иногда отказывают - но они умеют это делать. А цех целителей, который теперь дохнет от голода - не умел.
– Все это хорошо, - прошептал Рэми.
– А при чем здесь я?
Учитель опять замолчал, собираясь со словами, а потом заметил:
– Вчера я видел... странный сон. Слепую женщину с белоснежными волосами, что напоминала мне о спасенном брате. И ее слова... Времена изменились. Виссавийцы пришли в Кассию как просители, то теперь у нее есть Лария, есть Салам. И Кассия для нее не важна... потому мы должны доказать, что достойны ее покровительства. Мы должны уберечь ее сына...
Рэми вздрогнул.
– Меня?
– Тебя. Или целители более никогда не появятся на землях Кассии. Потому я и предупреждаю тебя о Гаарсе. Только потому...
– Не верю...
– Не веришь?
– усмехнулся колдун.
– Тогда сам отнеси своему Гаарсу заказанную вещицу.
Учитель достал из-за пазухи маленький мешочек, протянул его Рэми. Мешочек хранил еще тепло человеческого тела и был сделан из замши, украшенной затейливо вышитыми серебром
Рэми вопросительно посмотрел на учителя.
– Можешь посмотреть, что внутри, - кивнул тот.
Рэми осторожно развязал завязки и вытряхнул на стол тщательно отполированный кусок дерева на кожаном ремешке. Рэми вздрогнул. Ему вдруг показалась, что он узнает этот незамысловатый амулет... где он подобное видел?
Бурая с черными прожилками ветвь эррэминуэля срезанная на закате солнца в преддверии полнолуния. Когда прилетает шальной, неведомо откуда взявшийся ветерок, и ветви, с упругими, темно-зелеными листьями, начинают сталкиваться друг с другом, чуть слышно звенеть, складывая звон в песню.
Где-то слышал Рэми эту песню. И даже отрезал осторожно ветвь дерева, кому-то протягивал...
– Хорошая работа, правда?
– с ноткой гордости в голосе сказал колдун, разгоняя то ли сон, то ли воспоминание.
Рэми не ответил. Осторожно потер между пальцами кусочек дерева, даря ему часть своего тепла. И вдруг потеплело на сердце. Закружилась голова, обострились запахи и вспомнился... Тисмен. Нет, не Тисмен, его, Рэми смерть в беседке.
– Отдай!
– приказал колдун.
– Вижу, что не умерла твоя память... И ошибается хранительница.
– О чем ты?
– непонимающе спросил Рэми, отдавая амулет Урию. Но колдун, хоть вещицу и взял, но на вопрос опять не ответил. А Рэми на этот раз и не настаивал.
– Эта вещичка сделана для конкретного человека, Рэми. Есть у нас в городе один дозорный... зовут его Арманом. Тебе ведь знакомо это имя?
Рэми вздрогнул. Еще как знакомо. Арман ведь не унимался, уже какой день Рэми искал. Гаарс аж руками разводил, не понимая упрямства дозорного. Все пытался выведать у Рэми, чем этот тот аж так Арману не угодил? Сказать по чести, Рэми и сам не знал, чем.
– Глава Северного Рода, гордый до жути, - продолжал Урий.
– Но мужик справедливый, понятливый, по судьям не отдает, и за то спасибо.
– Почему ты говоришь мне о нем?
– задумчиво спросил Рэми.
– Заказали этого архана цеху наемников.
– За что?
– удивился Рэми, наблюдая, как узловатые пальцы колдуна прятали кусочек дерева в мешочек.
– Меня спрашиваешь? Я почем знаю? Такие вещи людям не рассказывают... Другое я тебе расскажу - Арман раз в году устраивает пьянку...
– И...
– В такие дни идет он в Дом Веселья, заказывает целый зал и пьет до умопомрачения. Только он мужик сильный, и пьяный умеет быть опасным. И разума никогда не теряет. А в этот раз потерял. Вспылил на девчонку, и амулетик его выпал... Говорят, вещичка эта принадлежала погибшему братцу дозорного, и на следующий день Арман за ним сам пришел. Все углы в Доме перерыл, да не отыскал... Что и понятно. В тот день в Доме Веселья был один наш друг. Как он там оказался, дело не наше, но вещичку он подобрал. Хотел было Арману вернуть, да вот только забывал как-то. А как пришел заказ на дозорного... вещичка та перепала мне.