Ловчие

Калинин Никита

— Давай… Давай же… - отец Саши будто бы ждал от одинакового чего-то ещё, помимо смерти.

И дождался.

Рябящий воздух как пылью какой наполнился, стал тягучим, словно кисель. Я скинул с себя бездыханное тело, встал, пытаясь понять, что происходит. Стекло, в которое бил ногой одинаковый, взялось золотистой поволокой, несколькими струями вбирая в себя ту самую пыль. Через миг оно стало мутным зеркалом, в котором не отражалось никого, кроме моего тощего седого союзника.

— Доппельгангер!
– с придыханием произнёс выглядевший уже вполне обычным

человеком отец Саши.
– Вот и доппельгангер! Ну-ка, что ты расскажешь мне, друг мой ситцевый?.. Покорись!

Он вытянул руку, то же с небольшой задержкой сделало и отражение. А когда их пальцы соприкоснулись, зеркало вмиг опустело, и внутрь залитого кровью салона пробился первый утренний свет.

— Сядь! Нельзя давать спящим повод для подозрений, - бывший сосед толкнул меня обратно на сиденье и устроился сам.
– И ни в коем случае не лезь туда. Запомни: на воре и шапка горит. Тебя сразу “вспомнят” и обвинят в его убийстве. Все, разом обвинят, понял? Веди себя, будто ты в кино. Это самый простой приём.

Рябь сгинула, а вместе с ней к людям вернулся и их обычный вид. Тишина в салоне была недолгой.

— Тут человеку плохо!

В проходе остался всего один труп. К нему бросились те женщины, по которым убитый всего минуту назад потоптался сполна. Я сидел, изо всех сил стараясь держаться естественно. Даже пытался что-то на лице изобразить. Сосед был неуловимо весел. Так веселятся люди, сознающие всю бесповоротность ситуации. Висельники, например.

— Знаешь, что забавно, Костя?
– спросил он на ухо.
– А что этот хрен моржовый здорово им жизнь подпортил, а они вон как к нему: да спасать, да “помогите, помогите”! У одной диагностируют, - он призадумался, как бы уточняя что-то, - м-м-м… да, рак груди. Выживет ли - не вижу. Вторая забеременеть долго не сможет. Где ж тут забеременеешь, когда по тебе ловчий так потоптался, спасая свою шкурку!

От издевательских кривляний Жигуля становилось тошно. Я даже не догадывался, насколько мерзко может звучать битловское “Help! I need somebody!”. Знал бы способ, в ту же минуту уничтожил бы мелкого ушастого поганца.

Водитель передал на весь автобус, что скорая будет ждать у отеля, и что он поедет прямо туда. Насколько я мог понять его английский. Я глянул на себя и ужаснулся, хотел было что-то сказать, стереть с одежды чужую кровь, как вдруг сосед схватил меня за руку.

— Повторяю. Просто смотри кино.

Медики забрали тело сразу. Туристы высыпали из автобуса, живо обсуждая внезапный инфаркт “такого молодого человека”. Одна тётка смотрела прямо на меня, качая увесистой головой и переживая, что у бедняги могли ведь и дети остаться, надо ж позвонить кому-то, сообщить. Его кровь на моей рубашке она не видела в упор.

— Спящие слепы, пока ты сам не нарушишь их сон.

Я закурил. Руки дрожали до сих пор. Отец Саши смотрел на меня холодно, как смотрят на неприятеля в близких окопах, когда на фронте объявлено перемирие. Но не уходил, ждал, пока я соберусь мыслями. Иногда его взгляд стекленел, и он проваливался в себя. Наверное, чтобы получше разглядеть трофейную

сущность, что вынул из зеркала.

— Идёшь?
– спросил он, едва я докурил.

— Куда?

— Я - завтракать. Ты, в принципе, можешь и тут стоять.

Простенькое уличное кафе с сонной, но очень улыбчивой официанткой мы нашли быстро. Виктор, как представился мой бывший сосед, потерял ко мне всякий интерес, если таковой вообще был. Он заказал что-то, ткнув в меню пальцем, и уставился в восход. Лицо его было неподвижным, как монумент. Одни глаза что-то постоянно искали в восходящем алом диске.

Я долго вытаскивал из себя эти короткие два слова. Но в итоге вытащил:

— Ты… прости.

Он кивнул, даже не посмотрев на меня. И не сказал ничего, что обычно в таких случаях… а кто знает наверняка, что в действительности, а не в фильмах, люди отвечают виноватым в смерти их детей?..

Ему принесли суп. Я не сразу понял, что это: то ли ворчание гремлина, то ли урчание желудка. И на всякий случай, тоже заказал суп. Закурил, поправив кроваво-бурую сигарету с краешку портсигара. Меня постоянно тянуло на юг. К морю, к заливу. На остров. Я каждую секунду знал направление, в котором следовало идти, и даже примерное расстояние.

— Я тебя прощаю, Костя. Ты не мог ничего знать. Ты сам… - он вздохнул, опять уставившись на солнце.
– Суп вкусный.

— Вкусный.

Официантка убрала тарелки, но мы ещё сидели. Он поглядывал уже с каким-никаким, а интересом, и в итоге спросил:

— Как ты избавился от нхакала? Ты бы так вот не сидел, с ним-то внутри. Я-то это знаю.

Я не был уверен, можно ли ему ответить начистоту. Дед ведь предупреждал, что упоминание о роде Велес может обернуться для меня большими проблемами. С другой стороны, он не походил на вотчинника, совсем. Как я определил? Не знаю. Но к Вотчине Виктор не имел ни малейшего отношения.

И я рассказал. О лихо. О том, что жизнь мне спас патриарх позабытого рода. О том, что я иду по следу лысого, и даже о его плевках с разных мостов Питера упомянул. Единственное, о чём я смолчал, была Иго.

— Наследник, значит…

Я спохватился, но понял, что ведь и этого не говорил.

— Не пучь глаза, это простая логика. Поживи ты в нашей шкуре подольше, понял бы. Когда просыпается ловчий, он не принадлежит ни к какому роду. Он даже культурой не ограничен - воля, как она есть! А ты так называемый прирождённый. Деваться тебе некуда: род такой-то, культура Вотчины, будь она неладна…

— Ты против Вотчины?

— Я против любой культуры. Я против грёбаного Колеса. Я против всей этой мясорубки, что почему-то зовётся Извечной Игрой!

К нам снова подошла официантка и принесла зелёный чай в прозрачном заварничке в форме цветка, под которым горела маленькая свечка. Поулыбалась, кивнула на наше русское “спасибо” и ушла - маленькая и беззвучная.

— А что за Колесо такое?
– спросил я.

Виктор сморщился, будто сначала хотел сказать что-то грубое, но передумал. Поглядел опять на восход, точно солнце и было тем самым Колесом.