Ловчие
Шрифт:
— Сегодня она ляже спать, - дед оторвался от своей отдушины в синей изоленте.
– И мне страшно, Котя.
— Почему?
— А как будто всё это уже было. Понимае?
– он посмотрел куда-то сквозь меня.
– Не так даже сказал… Как будто в прошлый раз всё так и было! Я боюсь её взросления, малец. Пока она маленькая, я шапку ей надел да по попе дал - чтоб не снимала. Поди, дай ей по попе, когда она вырастет. Дети легко её забывае. Каждый раз, когда она ложиться спать, дети её забывае, и это хорошо, Котенька. Она просыпается на три-четыре года старше, и снова знакомится, но уже
Он пожевал недосказанное и сплюнул. Черты лица погрубели, морщины стали почти чёрными, старчески нависшие веки мелко задрожали. Сосны вдруг ожили и испуганно зашептались, где-то у реки раздался громкий треск старой, отжившей своё ветлы. Китайский смартфон в морщинистых руках деда только и успел жалобно пискнуть - хрустнул и потух.
— Ну вот… Котя, там в Азии-то, може купишь старику новый?
– вымученно улыбнулся дед, и я кивнул.
– Вот и ладненько. Пока Иго играе, мы о деле поговорим, чаю попьём. Тебе понравился чай? Сам собирал. Ещё когда мог.
Мне предстояло изучать окружающую действительность заново. Это всегда сложнее, чем просто познавать мир, ведь нужно выкорчевать старые убеждения и наложить на кровоточащие раны сознания пластыри новой истины, которые оно порой наотрез отказывается принимать. Всё это совершенно точно не была никакая не компьютерная симуляция, реальность наша была вполне реальной. И слова деда тому служили отличным подтверждением.
— Начнём?
— Ты на меня особо-то не надейся, малец, - смачно, на всю гостиную, отхлебнул чаю дед.
– Я старый. Я забываю многое. Да и не забывал бы - время не моё уже.
— Хочешь сказать, что в твоё время не было никаких “рангов” и “ступеней”?
— Неа, - мотнул белой головой дед.
– На то Игра и Извечная, малец, что она изменчива. Она велась, когда люди камнями ещё бросались. Велась, когда в дело пошёл порох. Ядрёная мощь у людей, - он потряс треснувшим смартфоном, как проповедник Библией, - появилась, а она никуда не делась. Она всё переживе, малец. Меня. Тебя. Таланты и шкалы всякие в твоём храме не предел. Скоро и храма-то, наверное, не буде никакого в головах ловчих!
— А что будет вместо него?
— Не знаю. Точно знаю одно: никуда не денется только кромешное истребление друг дружки…
— А кто её ведёт-то? Кто за всем стоит? Кому нужно уничтожение одной культуры другими?
Он посмотрел на меня, как на дитя неразумное. Мол, ну говорил же - не надейся на меня. Я выдохнул. Так вот запросто принять новые элементы действительности не получалось, мозг протестовал, брыкался.
— Я своё отвоевал уже. Систему, как видишь, не поломать. Може, ты?..
— Може… - не зло передразнил я.
Лихо дремало всегда. Оцепенение - вот то слово, которое приходит на ум при виде этой сущности. Никогда бы не подумал, что в славянской мифологии может быть настолько жуткое чудище. С другой стороны, кто её знает, славянскую-то мифологию?.. Похождения разудалого греческого полубога по телевизору да стилизованная под Египет фантастика - это да, подобного добра ещё в детстве хватало.
Лихо
Экран под его постаментом утверждал, что с талантом первой ступени у лихо мне даже повезло. Потому как не всякий мог оказаться у него в отмеченных, как у нхакала. Это должен быть человек, по своей воле совершивший убийство, иначе лихо и глазом не моргнёт. А лысый совершил не просто убийство, а тройное. Если вдуматься, он и меня убил тем вечером…
Лысый перешёл к лихо “по наследству”, и дед предупредил, что с этим могут быть некоторые проблемы. Мол, не делается так вообще-то. Лихо само должно бы видеть человека, которого ей в отмеченные вносят, но иногда, особенно когда за дело берётся патриарх, сгодится и так.
Суть отрицательной стороны лихо заключалась в том, что во время стычки с отмеченным помимо придания неимоверной силы и ловкости против него, оно напрочь отключит у меня инстинкт самосохранения. За лысым я прямом смысле в огонь пойду. Что ж, не так уж и плохо. Наверное…
Мой храм постоянно менялся. И дело было даже не в том, что “небо” теперь сияло, будто живое. Постамента стало два. И, как глумление над реальностью, в половину дальней стены красовалась надпись: “ранг ловчего второй”. Дед доходчиво объяснил, что с этого момента я могу использовать таланты двух сущностей одновременно. Для чего, правда, следовало ещё изловить ту самую вторую сущность.
— Что-то буде меняться постоянно, Котенька. Храм ещё долго буде надстраиваться. Род-то наш почти сгинул, вот и… вот. Привыкнешь.
Голос его звучал прямо в храме. Я понимал, что просто-напросто слышу деда, что он сейчас за одним со мной столом, дует горьковатый чай, смешно вытянув губы. Но когда я воспринимал его тут, рядом с оцепеневшим одноглазым монстром, то никак не мог унять мелкую дрожь.
— И что мне теперь делать?
— Ничегошеньки. Тут как повернётся: може сама сущность к тебе приде, може ловить придётся. Всякое бывает. Но вот что скажу. Охота - самое увлекательное в нашем деле. Потому как тут ум надо иметь. Знать много. Думать. А думать не все хотят. И ещё одно. Не затягивай с охотой. Постамент нельзя долго держать пустым.
— Почему?
— Примета плохая.
— А если сущности будут разные? Из разных культур?
— О, ты прямо белке в глаз попал-то! Вот он, цимес!
– смех деда казался озлобленным и полным давней боли.
– Тут всё зависит от Колеса.
— Колеса?
– не унимался я.
— Колесо определяе, кто нынче кому враг, малец. Его никто никогда не видел, но всякий ловчий его чувствует. И ты почувствуешь, со временем. Оно редко движется, но когда движется, мир лихорадит.
Как выяснилось, многое, если не всё в Извечной Игре сводилось к уничтожению. В том числе ранговый рост ловчего, или даже в особенности он. Мы могли отлавливать сущности хоть десятками, но это не значило, что все они станут нам служить. Для этого и существовали постаменты - центры концентрации. Только помещённая на постамент сущность дарила ловчему свои способности.