Лось в облаке
Шрифт:
Вадим вскочил и выбежал на улицу.
Военком, глядя ему вслед, покачал головой:
— Устал я, Ритуля, устал. В отставку пора.
ГЛАВА 16
Вадим стоял перед отцом. Они неистово кричали друг на друга. Час назад Петру Ефимычу позвонили из военкомата и сообщили, что явился его сын, Вадим Березин, и требует, чтобы его отправили в Афганистан. Петр Ефимыч сорвался с работы и чуть ли не силой привез самоуправца домой.
— Ты никуда не пойдешь, — гремел Петр Ефимыч, — ишь, чего удумал! Учти, в нашем военкомате все меня знают, а военком — мой близкий друг. Вадим, я всегда тебе помогал, но теперь я буду стоять насмерть. Я употреблю все свое влияние,
— Папа, сколько раз я тебя просил не вмешиваться в мою жизнь! От тебя требуется только одно: узнать, в каком именно месте служит Саня. Я знаю, — ты это можешь. Больше мне ничего от тебя не нужно.
— Ах, теперь я тебе стал не нужен, да и нужен бываю только тогда, когда речь идет о твоем друге! Ты подумал хотя бы о матери? Ведь если с тобой что-нибудь случится, это ее убьет!
Лариса сидела рядом в кресле и плакала, закрыв лицо руками.
— Значит, Саня пусть пропадает, потому что у него нет родителей! Ему, значит, можно, а мне нельзя!
— А так вы погибнете оба! Ты ничего не добьешься своим глупым самопожертвованием. Человек должен думать о себе и о своих близких. Хватит витать в облаках. Спустись, наконец, на нашу грешную землю!
— Земля не грешна, — устало сказал Вадим, — грешны люди. Так Саня говорил. Он хотел учиться, чтобы заботиться о Земле. И всегда заботился о людях. Что же, теперь о нем некому подумать? Я и есть его близкие. Он мне и друг и брат, и я должен его найти.
— Нет, я этого не вынесу! Лариса, поговори хоть ты с ним. Хорошо, давай успокоимся и трезво все обсудим. Сделаем так: у меня много влиятельных знакомых среди военных чинов. Попробуем вернуть его назад.
Лицо Вадима озарила радость.
— Пап, если ты это сделаешь… если сделаешь!..
— Но учти, что для этого мне нужно время.
— Нет у нас времени! Каждая минута смертельно опасна! Пап, иди и начинай прямо сейчас!
— Хорошо, да не волнуйся ты так! Не все же подряд гибнут.
— А вдруг он не захочет вернуться?
— Ему прикажут. Он теперь человек военный, обязан подчиниться. К тому же никто не станет ему объяснять, с какой целью его высылают обратно в Россию.
Рассуждения отца были логичны и вселяли надежду. Петр Ефимыч вышел и, спускаясь в лифте, чертыхался, бранился, но чувствовал облегчение. На сей раз пронесло: главное было удержать мальчика от опрометчивых поступков. Лариса была права, — связь Вадима с Верой обернулась трагедией, но кто же предполагал, что этот безумец Александр бросит учебу и отправится в Афганистан и тем самым поставит под угрозу благополучие Вадима. Скорее всего, Александр сейчас находится в учебном отряде где-нибудь на границе, однако Вадиму этого лучше не знать.
Дома, в гостиной, Вадим, стоя на коленях рядом с креслом матери, обнимал ее, зарывшись лицом ей в грудь, как он это делал всякий раз, когда искал у нее защиты. Она гладила его густые темные волосы и сильную спину, и он был для нее все тем же маленьким мальчиком, ее ребенком, уязвимым и неприспособленным к жизни.
— Что же будет с Верой? — спросила она.
Он поднял к ней искаженное страданием лицо:
— Не знаю. Если бы я уехал, было бы проще. А так, когда она рядом… Я люблю ее. Мам, поговори ты с Саней. Объясни, что мы не хотели делать ему больно. Со мной он не станет разговаривать.
— Я была бы счастлива видеть Веру своей невесткой. И Саня обязательно все поймет и простит вас обоих. Только что он будет делать со своими чувствами? Ты не можешь жить без Веры. Но и он, как видно, не может. Он уехал, чтобы не быть с ней рядом, как только что ты сам сказал. Если ты не в силах с ней расстаться, тогда не ищи его общества, не устраивай ему пытку. Ты должен сделать выбор, Вадим. По-другому не бывает, — всегда приходится выбирать.
Она говорила ему то, что он знал и понимал сам.
Прошло две недели. Петр Ефимыч на расспросы Вадима отвечал, что предпринял все необходимые шаги, что он ведет переговоры, ждет ответа и все в том же духе. У Вадима стал портиться характер. Он сам чувствовал, что теперь легко впадает в ярость, злобится по пустякам. Ожидание и бездействие приводили его чуть ли не в бешенство. По вечерам, когда отец возвращался с работы, любое их общение, за ужином или по другому поводу, неизменно переходило в звучную перепалку. В один из таких вечеров Вадим заявил, что ждать больше не может и намерен осуществить свой первоначальный план. Петр Ефимыч на этот раз спорить с сыном не стал и попросил дать ему еще три дня сроку: именно в этот промежуток времени ему обещали сообщить о результате его хлопот относительно Сани.
На исходе третьего дня Вадим, исполненный решимости, приехал вместе с Верой домой и потребовал у отца окончательного ответа. Они снова долго спорили. Петр Ефимыч просил еще отсрочки. Вадим был непреклонен. Наконец Березин-старший сложил оружие.
— Я сделал все, чтобы пощадить твои чувства, — сказал он. Вид у него был скорбный. — Мы опоздали, Вадим. Все кончено. Мне было трудно тебе об этом говорить, но ты меня вынуждаешь.
— Что кончено? — холодея, произнес Вадим. — Нет, не говори. Я все равно не поверю! Ты просто не хочешь, чтобы я поехал к Сане.
Петр Ефимыч зашел в кабинет, вернулся и положил перед ним на стол небольшой официальный документ.
— Прости, — тихо сказал он, — мы все равно бы не успели. Он погиб в первую же неделю. Мы только собирались его искать, а он был уже мертв. Это ответ на мой запрос.
Вера пронзительно вскрикнула и упала Ларисе на руки.
Вадим тупо смотрел на листок бумаги, видел буквы, цифры, слова: «Александр Юрьевич Никитин… 28 мая 1985 года…геройски погиб…», какие-то штампы, печати, подписи, потом все слилось в одно голубое, мертвенное пятно. Он встал, пошатываясь прошел в свою комнату и запер за собою дверь.
ГЛАВА 17
Видимо, именно с этого дня и началось его страшное и неуклонное перерождение, словно попал он в тиски беспощадного эпифита-баньяна, который губительно заслонял от него свет и душил в себе все то, что было в нем хорошего. Это перерождение свершалось незаметно, исподволь, шаг за шагом, пока из некогда жизнерадостного, полного счастливых ожиданий юноши он не превратился в опасного и угрюмого Шатуна.
После известия о смерти Сани им овладело полное и стойкое безразличие ко всему происходящему вокруг. Он не разговаривал с родными, никого не хотел видеть и болезненно морщился, когда мама говорила, что пришла Вера и просит его о встрече. Его мозг словно отключился, воздвиг защитное поле между ним и тем, что причиняло невыносимую боль, — он не мог, да и не хотел вспоминать того, что было у него с Верой.