Лорд-обольститель
Шрифт:
– Я рад, что мой вид оказал на тебя такое исцеляющее воздействие. – Тепло его улыбки эхом отдавалось в голосе. – Я подумаю над своими манерами, – пообещал Гарет, а потом открыл дверь.
Ребекка вошла в комнату, оглядела его быстрым взглядом и кивнула в знак одобрения. Хотя рубашка без рукавов все еще казалась ей несколько вызывающей.
– Мы скоро приведем ее к вам вниз, – сказала Гарету няня, проходя мимо него с платьем насыщенного красного цвета. – В пиршественном зале на столах вас уже ждут горячие булочки, а в бутылях плещется теплый мед.
– Я никуда не ухожу.
После
– Ты ведь не хочешь сказать, что… – Ее глаза расширились, когда Гарет подошел к креслу и уселся в него.
Танон открыла рот.
– Ты же не будешь смотреть, как меня одевают?
– Почему бы и нет? Ты моя жена. – Она продолжала смотреть на него с открытым ртом, и Гарет сделал нетерпеливое движение. – Твой отец выходит из спальни, когда леди Ризанде одевается?
– Ну… поп… но… – Гарет сидел и спокойно ждал, когда она договорит. Танон почувствовала прилив решимости и, раздув ноздри, заявила: – Я не буду одеваться при тебе.
Гарет окинул ее пристальным взглядом. В нем читался явный вызов. Он только что пообещал ей, что подумает над своими манерами. Да что, в конце концов, было с ними не в порядке? Гарет вздохнул. Он не желал отступаться от своих слов. Гарет нахмурился, думая о том, как быстро он становился рядом с ней слабовольным дурнем. Если в самое ближайшее время ему не удастся доказать Танон, что в их браке все решения принимает он, то скоро ему суждено превратиться в воркующего голубка, потакающего любым капризам жены. Сейчас он любыми способами заставит Танон исполнить его просьбу. Но вообще-то ему нужно подумать о более мягком способе воздействия на свою своенравную жену.
– Неужели все норманнские женщины отказывают мужьям в каждой их просьбе? – спросил ее Гарет, точно зная, что нужно сказать, чтобы она перестала препираться. – Потому что меня это раздражает. И кажется очень неучтивым.
Неучтивым? Да ведь у нее безупречные манеры! Она не совершила ни одного поступка, за который пришлось бы краснеть отцу или королю.
На одно мгновение их взгляды встретились в напряженной схватке двух сильных характеров. Потом Танон подняла с пола простыню и подала ее Ребекке.
– Как скажешь, но если ты во мне разочаруешься, то будь добр, не выражай свое неудовольствие вслух.
Гарет чуть не рассмеялся Черт побери, она ведь говорила это серьезно Если бы рядом с ними никого не было, то он сказал бы Танон, что едва сдерживается, чтобы не сорвать с нее одежду. Он сказал бы ей что-нибудь, если бы в этот момент Лоретта не расправила простыню и не скрыла Танон за этим подобием ширмы, а две другие женщины не начали раздевать ее.
Глава 11
Танон думала, что почувствует себя униженной, если разденется перед мужем. Но на самом деле этот процесс оказался одним из самых волнующе-счастливых моментов в ее жизни.
Гарет молча наблюдал за ней, удобно устроившись в кресле. Когда платье Танон упало к ногам, его затуманенные голубые глаза устремились к ее обнаженным плечам. Танон стояла, повернувшись к нему
Камеристки Танон работали быстро. Когда Элоиза надела ей через голову свежую сорочку, он наконец заговорил:
– Повернись ко мне.
От его глубокого, мелодичного голоса кровь Танон воспламенилась. Гарет махнул Ребекке пальцем, отдавая ей молчаливый приказ убрать простыню. Он обвел жену горячим взглядом. Гарет ненадолго задержался на ее груди, потом посмотрел прямо в глаза и… вдруг подмигнул, без усилий потушив пожар, охвативший каждую клеточку тела Танон. Гарет хотел, чтобы она чувствовала себя с ним непринужденно. Чтобы между ними возникла интимность, которая бы не стесняла ее, а наоборот, приносила радость. Танон стало приятно, что Гарет заботится о ее чувствах, и она благодарно улыбнулась.
Теперь Танон могла видеть, что нравится ему, восхищает его Ее вновь пронзил острый укол желания – ощущение, которое появлялось всякий раз, когда Гарет был рядом, и к которому она уже почти привыкла. Танон не считала себя серой мышкой. Родители часто говорили ей, что она красива. Просто она никогда не придавала этому особого значения. Мужчины смотрели на нее, но вскоре отводили взгляд. Даже в родном доме, в Аварлохе, стражники отца едва разговаривали с ней. Те мужчины, что искали ее руки, были старыми, немощными и одноглазыми, за исключением Роджера, который, впрочем, позавчера объявил всем, что его интересовало ее приданое, а не она сама. Танон не удивилась этому. Она ожидала от него подобного отношения и даже говорила себе, что хотела этого: так у нее был шанс не отдать свое сердце человеку, который ее не любил.
Но глаза Гарета всегда были устремлены в ее сторону. Его страстный взгляд находил ее среди толпящихся на поле людей, в пиршественном зале, даже на турнирной арене. С того момента, как он переступил порог Уинчестерского замка, она почувствовала себя красавицей.
Он продолжал смотреть на Танон, пока Лоретта облака ее в шерстяное платье насыщенного красного цвета с золотой окантовкой. Лиф плотно прилегал к телу, подчеркивая тонкую талию и мягкие изгибы бедер. Когда служанки начали сооружать из ее волос высокую прическу, Гарет остановил их:
– Она предпочитает носить волосы распущенными.
Танон изумленно посмотрела на него, подняв вверх брови, а потом вспомнила, как жаловалась на огромное количество шпилек в голове в тот вечер, когда Хьюберт привел Га-рета к двери ее покоев. Она удивилась, что супруг вспомнил об этом, и порадовалась, что не надо наряжаться для него, как рождественская елка. Гарету она нравилась и такой.
– Просто убери волосы с боков, Лоретта, – мягко проговорила Танон. – Чтобы они не лезли в глаза.