Лопатка
Шрифт:
* * *
Увидев лежащего у ворот брата и вышагивающего над ним вчерашнего сторожа, Степан Ильич понял всё. Во вспышке прозрения он увидел значение и своего смертного предчувствия накануне последнего отъезда на Лопатку, и непонятной тревоги, томившей его с самого утра - и, наконец, острого чувства упущенного времени, когда профура-моторист ошвартовался у свай, скорчил удивлённую
Не помня себя и схватив первое, что попалось под руку - это была монтировка, всегда ездившая под сиденьем японского грузовичка - Сегедин двинулся на Кригера, давясь хрипом: Снова на зону пойду, п-падло!..
Сторож, кажется, отпихнул его, кажется, что-то говорил. Сегедин едва не захлебнулся от бессилия раздавить, растоптать эту чёрную гадину - но тут же забыл и её, и своё бессилие, и всё остальное. Он видел только брата, молча и отстранённо лежащего перед распахнутыми воротами. Брата, который никогда больше не улыбнётся ему светлыми немецкими глазами, не скажет: Ну, здорово, зэчара!
Дальнейшее то скрывалось во мраке, то снова озарялось белыми вспышками. Кто-то - кажется, сам Сегедин - вызывал кого-то по рации. Были какие-то люди. Носилки. Фёдора унесли, накрыв простынёй.
Узнавая и не узнавая знакомые места, Степан Ильич кружил по лесу, точно раненый пёс за целебной травой. Кажется, прошла ночь, но Степан Ильич не мог бы сказать, было темно или нет, видел он в темноте или нет. Брат всегда гордился тем, что видит в темноте, а он сам? Смутно запомнился дождь.
Когда стало светать, он увидел, что сидит на пирсе.
Он был снова не один. Рядом стояла Изабелла, ничуть не состарившаяся, такая же широкая и красивая, как много лет назад. Белые волосы так же пышно лежали по её плечам, и глаза её были совсем не мёртвые глаза, а сияли, как утренние звезды. И она говорила ему тихо и ласково:
Что же ты, Стёпа? Почему не послушался меня и не уехал с Лопатки?
И, хотя ничего подобного она ему не говорила и вообще ничего сказать не успела, когда он в припадке ненависти и отчаяния ткнул её прикладом в висок, Сегедин на её слова не обратил никакого внимания. Он
Значит, ты меня простила?
Но Изабелла только качала головою, и из-за её спины уже выходил Володя Шмидт. Степан Ильич никогда не видел его при жизни, а только знал, что на месте его могилы стоит грохотный цех, и любил рассказывать об этом гостям. Но странно, Володя совершенно не был здесь лишним, и глаза его были такие же, как у брата - светлые, немецкие, - но и такие же, как у Изабеллы - как две звезды. И Володя смущённо ухмылялся и утешал:
Не тужи, Степан Ильич. Перемелется - мука будет. Мне вон косточки и бульдозером, и экскаватором перемололо - и ничего.
А ты меня простил?
– с надеждой спрашивал Степан Ильич, хотя раньше никакой вины перед Шмидтом за собою не знал. Но Шмидт так же, как и Изабелла, грустно качал головою, и из-за него выступал уже брат. Преобразившийся Фёдор, совсем не такой, как при жизни - хотя и нельзя было сказать, в чём его отличие от живого Фёдора. И этот Фёдор говорил необычайно сурово:
Намаялся ты, Степан. Отдохнуть тебе пора.
Ты простил меня, Федя?
– спрашивал Степан, уже не надеясь.
Как он и боялся, Фёдор в ответ качал большою седою головой - Степан хотел увидеть вокруг неё сияние, но сияния не было - и повторял:
Пора отдохнуть. К нам.
И Володя Шмидт, и Изабелла согласно кивали и уверяли, что присоединиться к ним очень легко - стоит только пожелать. И дальше уже никакой маеты и мороки не будет, и всё станет светло и просто. И Степан Ильич видел по их звёздным глазам, что они говорят правду.
Он печально покивал головою, и они в ответ приветливо кивнули ему. И Степан Ильич вздохнул и сказал:
– Нет, нельзя. Галку как оставишь? Она меня столько лет ждала.
И тотчас же мертвецы сгинули.
Осталось только море - такое же серое и бесприютное, как занявшийся день.
От утренней сырости Степану Ильичу было зябко.
Наксков, 8 мая 2000 г.
Перепечатано 16 мая 2000 г.
Отредактировано 28 июня 2000 г.