Лопатка
Шрифт:
Слова Сегедина сказали мне о нём многое, если не всё. Я удивлялся собственной слепоте: как я мог подпасть под его обаяние до такой степени, что даже возненавидел его?! Теперь он был у меня как на ладони. Одна фраза! Но и одной фразы бывает достаточно, чтобы вспыхнул свет и открыл недоступные дюжинной наблюдательности углы и изломы.
Волк по-звериному силён и по-звериному же хитёр. Его убийства - я по-прежнему уверен, что они были в его биографии, хотя его коллега Трофимыч рекомендует его, по-обывательски, человеком положительным - являлись плодом бессилия его малоразвитых жертв перед силою инстинкта. Но на высшем, интеллектуальном уровне он ограничен и неуклюж, и здесь несомненно моё преимущество. Ему с его убогим кругозором недоступно представление о том, что интеллектуала
Я без преувеличения заинтересован. Ненависти больше нет. Я освободился от неё, осознав своё умственное превосходство. Остался охотничий азарт: укротить это могучее животное. Я пока не знаю, каким образом. Возможно, что я и совсем откажусь от точного плана. При достойном сочетании художественных и аналитических дарований можно себе позволить действовать двояко. Один путь - математически выверить каждый ход. Второй - положиться на игру случая и вольную импровизацию.
Последнее особенно удаётся, когда слышишь в себе и вне себя пение в унисон. Оно означает высший подъем творческого начала - момент овладения судьбою. Я слышу это пение и чувствую этот подъём - и как это сладостно именно теперь, когда я только что освободился от кошмаров моей краткой и бурной ненависти. Кто, как я - но таких крайне мало!
– сумел возвыситься над половым влечением, тот понимает, что ненависть есть высшее развитие любви. Как таковая, в истинном выражении она доступна лишь избранным. Но и любовь, и ненависть сходны в одном: обе суть болезненные состояния, и преодоление их приносит небывалое облегчение и взлёт сил. На волне внутренней победы борьба внешняя становится блестящею игрой - и в такую игру я вступаю сейчас.
Волку не понять, что с ним играют.
Я закончил связь с Центральным постом ещё одною шуткой о доступном Волку предмете и вышел на берег. В важные минуты жизни я особенно остро чувствую природу. Даже пасмурный и ветреный день, как сегодня, бывает озарен дивным светом. Море шумело спокойно и бодро - и в его шуме я вновь слышал созвучие пению, которое вибрирует и нарастает в моей душе.
Я рад сейчас отдаться воспоминаниям.
Так же пела во мне душа, задавая тон покорённой судьбе, когда среди тысяч огней я въезжал в город на берегу совсем другого моря. Это было пять лет назад
Я был на взлёте того, что человеческое стадо называет карьерой. Я с улыбкой вспоминал те времена, когда ставил себе задачею добиться признания в среде так называемых мажоров, используя для этого несчастного Юру Крохичева. Мой дом, мой автомобиль и мои способы проведения отпуска были за пределами того, о чём большинство этих бывших мажоров могло мечтать. Передо мною раскрывалось будущее, ради которого любой из них был бы готов пожертвовать всем.
И, однако, к тому времени я постиг истинную ценность человеческих существ как по отдельности, так и в совокупности. Каждый из них, в той или иной степени, был либо Мареком Гольдманом, либо Юрою Крохичевым - и продолжать карьеру в их среде означало им уподобляться. Я уже тяготился своим положением - хотя и был благодарен ему за то, что оно помогло мне узнать себя.
В ту пору я особенно много занимался телесным саморазвитием. Я работал на силовых тренажёрах, доводя до совершенства формы своего тела. Я регулярно посещал солярий, что круглый год помогало поддерживать правильный цвет кожи. Я даже начинал заниматься восточными единоборствами, однако оставил их быстро, по своему обыкновению, овладев азами. Меня не удовлетворяло навязываемое ими мировоззрение, ибо как раз тогда я был слишком занят, вырабатывая своё собственное.
На его краеугольный элемент меня
Тогда-то и состоялся розыгрыш любительского футбольного кубка. В розыгрыше участвовала компания, где я был уже вице-президентом.
Внутренне томясь от необходимости провести несколько часов в компании напряжённо и суетливо веселящихся, пьющих пиво и играющих в карты коллег, я любезно раскланивался с ними, входя в зафрахтованный фирмой автобус. Самый проницательный наблюдатель не заметил бы, что я настроен по-другому, нежели остальные. Они пили в автобусе, пили на пароме, потом снова в автобусе. Я тоже пил и, хотя спиртное на меня не действовало, мало-помалу проникся ритмом движения по автостраде. Мелькали огни, налетал и тут же стихал шум встречных автомобилей.
Я сидел в переднем ряду, почти об руку с водителем, и дорога неслась сквозь огромное лобовое стекло прямо на меня, смиренно ложась под жёлтое пятно фар и тут же шумно взбунтовываясь под колёсами. Кто-то предложил мне закрутку гашиша. Я отказался. Я всегда презирал наркотики - и тем более теперь, когда, по видимости оставаясь в компании коллег, я взмывал в неведомую высь над автобусом, над дорогой, над ночью. С радостною тревогой вслушивался я во всё увереннее звучавшее во мне пение.
Вдали показались огни большого города. Завидев их, я со своей высоты впервые разглядел и расслышал: вот оно, неизречённое! Пению моей души в унисон откликнулся другой высокий звук, и я знал, что это песня покорённой судьбы. Я знал, что завоюю город, в который мы въезжаем. Какой пустяк! Первый шаг на открывшемся мне новом пути.
Последующие два дня были наполнены шумными попойками и многочисленными встречами, но они не могли заглушить этих новых голосов. Напротив, звучание их становилось всё полнее и шире. Помню, мне остро не хватало возможности приложить многократно возросшие силы. Я был как штангист, которому вместо веса в двести килограммов предлагают десятикилограммовую гантель. Но тот первый шаг я всё-таки сделал.
Ночью накануне отъезда я пришёл в казино. При мне были наличные, которые я только что рассовал по карманам, опустошив ряд уличных банкоматов и свой банковский счёт. Юнцы в кожаных куртках начинали обступать на меня - но я обернулся к ним лицом, и они отстали.
Миновав все залы и с удовольствием отмечая контраст между моим бесстрастным лицом и смазанными от волнения лицами игроков, я прошёл к столу рулетки. Я поставил сразу всё, и поставил на число, не потрудившись даже посмотреть, на какое. Я знал, что выиграю.
Шарик, погудев, остановился.
Белые пятна лиц обратились на меня. Испуг был не в выражении их расплющенные только что виденным, они не имели больше выражения - но в поворотах и наклонах их овалов. Я засмеялся.
– Дорогие гости, - без усилия перекрыл я гул соседних залов. В зале рулетки давно царила тишина. Только слышно было, как крупье пододвигает ко мне лопаточкой груду фишек.
– Дорогие гости! Вы видите эти деньги? Здесь немного. По сегодняшнему курсу - около миллиона американских долларов. Но даже этою скромной суммой я хочу почтить вас, ибо сегодня вы у меня в гостях. Эти деньги ваши. Берите их!
Я швырнул фишки в толпу.
Отойдя в сторону, я забавлялся тем, как недавние азартные игроки, отталкивая и топча друг друга, бросились на пёструю груду жетонов. Ко мне подскочил неизвестно откуда вынырнувший Александр - мой сослуживец из танкерного отдела. Бледный, с перекошенным лицом, он совал мне в руки собранные им жетоны. Щека его была ободрана до крови.
Я усмехнулся.
– Возьми их себе, Алек. Тебе хватит, чтобы купить новый дом. Может быть, останется и на поездку в Грецию.