Ломка

Леснянский Алексей Васильевич

— Да, — ответил Андрей.

— По-моему, так с днём села перебор. Поход — реально, а чтобы праздник замутить, нужны большие деньги… Где мы их возьмём?

— Не такие уж и большие… Будем искать спонсоров в городе, — уверенно заявил Андрей.

— Так они тебе взяли и раскошелились. Благотворительность сегодня не в моде. Что мы можем дать им взамен?

— Раскрутку и рекламу. Повесим перекидки, рекламные щиты. Телевидение ж будет снимать… Можно ещё кое-чем воспользоваться. В декабре будут выборы в Думу. Вчера в ящике я кое-что обнаружил. Баба газеты не выписывает и в ящик не заглядывает. А там открытка была. Мол, жители Хакасии поздравляются с днём республики от некоего Севыхина. Слышал о таком? Будет баллотироваться на четыре года, — как пить дать.

В чистые намерения, вероятно, будущего народного избранника верится смутно, но может я и не прав. Севыхин повёл активную пиар-кампанию, встречался с представителями партийных групп, главами пятидесяти крупных хакасских родов и от всех получил поддержку, несмотря на то, что открыто и честно о желании выдвинуться от нас пока не заявлял. Обещал сделать Хакасию регионом-донором, то есть не обещал, конечно, потому что баллотироваться ещё не надумал.

— Короче сказал, что у нас есть все шансы стать продвинутым субъектом, — сказал Санька.

— Да, но дело не в этом. Бог с ним, с Севыхиным. В своих предвыборных акциях он до деревень ещё не добрался. Пусть это будут Кайбалы, — хитро сказал Андрей. — Выступит, ободрит людей. Больше мне от него ничего не надо.

— Если ты к нему припрёшься, он тебя даже слушать не станет. Тут поддержка взрослых нужна… Дам тебе ценный совет. Через неделю танцы. Поговори с завклубшой.

— Как её зовут? — спросил Андрей.

— Надежда Ерофеевна. Она тебя поддержит. Ещё до того, как я ушёл в армию, была у неё одна страсть — страсть к восстановлению традиций… Ну там проводины в ту же армию. Больше, правда, я ничего и не припомню. В общем, побазарь с ней. Толк будет.

— Хорошо.

— Только говори с ней обстоятельно, без этих твоих вселенско-глобальных штучек, которыми ты так любишь сыпать. Краткость и чёткость. Понял?

***

— Ну, доброе утро, сынок, что ли, — обратился отец к сыну. — Клавдия, иди встречай героя. Наша гордость пришла, блудная. У всех дети как дети, а у нас чудо неизвестной породы.

Отец рубил дрова, а мать убиралась в угольнике. Услышав мужа, подошла. Митька стоял тут же, виновато понурив голову.

— И что нам с тобой делать, Митя. Совсем от рук отбился… А ну-ка дыхни, — сказала мать.

Митька повиновался.

— Чё? — спросил отец.

— Да пахнет от него, вот чё. Табачищем за километр прёт. И без водочки дело не обошлось. Рази-и-ит. Против спирту воевал, воевал — и до того навоевался, что напился на радостях.

— Не пил я, правда, не пил. Мы вчера… А ладно, всё равно не поймёте.

— Что же это мы не поймём? Иль умнее нас себя считаешь?.. Хватит с нас, отец… хва-а-атит.

Глава семейства снял ремень, и Митька понял, что на этот раз расправы не миновать. Было обидно, что сейчас влетит ни за что.

— "Кричать не буду, с места не сдвинусь", — подумал парень.

Сыромятная кожа осиным жалом впивалась в тело. За семнадцать с гаком лет Митька впервые страдал несправедливо, а потому на каждый взмах отцовской руки злобно огрызался, чтобы хоть как-то утихомирить боль. Ремень с методичностью рассекал воздух, чтобы через секунду вновь вонзиться в загорелую спину, красным рубцом оставить след. Отец уже начал выдыхаться, когда подскочил Олежка и юлой закрутился по кругу.

— Вдаль ему, папка. Так ему, так ему, — веселился мальчуган.

Вот гадёныш шепелявый, шмакодявка паршивая. Молись! Земля круглая — встретимся, — сквозь зубы процедил Митька.

Но Олежка наперёд не загадывал. Парнишка по молодости и неопытности жил в теперешнем отрезке времени и был счастлив настоящим, продолжая вертеться волчком и накручивать отца.

Алёнка, увидев с летней кухни, как бьют брата, подбежала к отцу и стала хватать его за руки:

— Папочка, не трогай его. Не надо. Пожалуйста, — серебряным ручейком зазвучал голосок девочки.

— Уйди, сестра. Видишь, человек за правду страдает, — с гордостью сказал Митька.

А ремень тем временем продолжал прилипать к телу, но обжигал уже меньше; притерпелась спина.

— "А

где Серёга? Пусть бы посмотрел, как брательника мутузят… В доме, наверное, где-то скрысился. Боится выйти… А до чего же больно-то. И когда ему надоест? Мне бы уже точно надоело, — думал Митька.

***

День клонился к вечеру. Санька растапливал баню, Андрей помогал бабушке пасынковать помидоры. Вся земля на проходах между кустами томатов была усыпана зелёными отростками.

— Баба, а зачем мы это делаем? — спросил Андрей.

— Лишние они. Пасынки от плодов соки отымают, — ответила бабушка.

— А, на мой взгляд, пустая работа. Отростки листочки дадут, процесс фотосинтеза активней пойдёт, а мы их на корню обрываем.

— Что ещё за фотохсинтез такой? — спросила бабушка, не отрываясь от дела.

— Это когда листья потребляют кислород, а выделяют углекислый газ. В природе так задумано.

— Я сегодня на почте была, — перевела бабушка разговор на другую тему, — с Василисой Прокопьевной, подружкой моей старой столкнулась. На Кирьку, сына сваво, жаловалась. Денег не занял, десять рублей матери пожалел. Это как же так? Отец мой, царство ему небесное, уж до чего строгий был, всю семью в кулаке держал. Бесимся бывало — мать цыкнет, а нам, мальцам, всё ни по чём. Озоруем, озоруем, а отец зайдёт в избу — мы кто куда… и притихнем. Тише воды, ниже травы сидим… Тяжёлое время, внучек, было. Сначала в колхозы загоняли, потом война… Отца с братом старшим на фронт забрали. Ванюшка в сорок первом сгинул. Слабосильный был, добрый. Токмо война не разбирала, всех под одну гребёнку гребла. А отец… отца в белорусских лесах фрицы, бесово племя, в плен чуть не взяли. Он в конной разведке служил. От своих оторвался и на немцев наскочил. Они к нему: "Сдавайся рус". Только он, знать, не захотел в плен-то. Коня в дыбы поднял и бросился от них… Очередью в спину дали, так он пули в себе и унёс. До пятьдесят третьего мучился, всех измотал… Так, о чём это я?.. Так вот по головке он нас не гладил, доброго слова от него не слышали… Кормил, поил, в люди вывел и на том спасибо… Прихотливый был, когда за два года до смерти слёг. А терпели, ухаживали. Отец же.

— Баба, а как вы всё это на себе перенесли? Войну, разруху, голод.

Старушка от помидоров оторвалась, присела на стульчик, сколоченный руками деда и, немного поразмыслив, ответила:

— Моё, Андрюшенька такое мнение, что на всё воля божья. Евангелие предостерегало, чтобы люди братоубийства не затевали, а мы святым законам церкви не прислушивались. Бог нас и покарал.

— Это что же выходит: не любит он русских что ли? За что? — с негодованием воскликнул Андрей.

— За что, за что. За всё хорошее! — неожиданно грозно сказала бабушка. — Глупый ты ещё. Кого Бог любит, того наказывает боле. Кровью грехи репрессиями и Отечественной смывали. Война наших озлобленных друг против друга людей поневоле побратимами сделала, путём неисчислимых жертв. Смерть с литовкой в те годы, не разбирая ни правых, ни виноватых, по человечьим покосам шла. А каждый день смертушку чуя, каждый исправиться норовит. Знает ведь, что ни чинами, ни богатством, ни чем другим можно не доспеть воспользоваться. Так-то, внук.

***

Спасский не верил в случайные события. Сегодня он был попросту благодарен провидению за то, что не растапливал баню. Да, так бывает. Будь он на месте Саньки, разговор с бабушкой мог бы не состояться. Её слова если и не разуверили Андрея в выношенных за несколько лет убеждениях, то, не вызывает сомнений, подточили их. Каждый день он встречался с людьми, которые были озлоблены на существующую власть. В провинции разговоры о смене политического строя в последнее время начинали принимать массовый характер, причём отчаявшимся людям было всё равно, что менять, как менять и на кого менять, — лишь бы убрать опостылевшие лица с экранов телевизоров. Грозная сила созревала в Сибири, которой пока не доставало только одного — харизматического лидера.