Листвянка
Шрифт:
— Рабочий.
Высокий мужик внимательней посмотрел в листок бумаги, лежащий перед ним.
— Да, действительно, — недоумённо обвёл он глазами остальных заседателей.
Те сразу как-то сникли; стало видно, что у них тут же погас интерес к происходящему. Они скучающе глазели, выжидая время, и чего-то ждали. Пашка понял: решение принято.
— Ну, я думаю, здесь особых проблем не возникнет, — облегчённо выдохнул высокий и добавил, воодушевляясь — Всё сделано правильно, по закону. Изменить мы ничего не в силах, выше закона не прыгнешь, — с чувством исполненного долга
— Значит, будем увольнять? — проснулась вдруг нетерпеливая женщина.
Её соседка прыснула от смеха.
Пашка вышел.
Пока в бухгалтерии начисляли деньги, он забрал трудовую книжку. В неё влепили «две горбатых» и подписали: «Уволен за прогулы без уважительных причин».
Наконец в кассе отворилось окошечко. Сердитая женщина лет пятидесяти, сверкая на него глазами, сунула ведомость, проследила, чтобы он расписался, выхватила её, следом швырнула деньги и быстро захлопнула створку. Пашка пересчитал: что-то маловато, в ведомости больше. Вошёл в бухгалтерию. Ему объяснили, что так как уволен он за прогулы, то его много чего лишили.
— А вы расписались в ведомости? — спросила его молоденькая бухгалтер.
— Расписался.
Она осуждающе посмотрела на него:
— Сначала пересчитать надо, потом расписываться, — и обернулась к остальным — Опять обманула.
Остальные понимающе закивали головами и бессильно захихикали.
— Вот так, — растерянно развела руками бухгалтер. — Это у неё уже не в первый раз. Рвёт направо и налево. Все знают, а поймать не можем. Жалуйтесь начальнику, мы подтвердим. Хотя он давно уже в курсе.
Как ни старался Пашка достучаться в амбразуру кассы — оттуда ни звука и ни духа: крепкие кирпичные стены надёжно скрывали своих обитателей и их тайны.
Дома Пашка пробыл недолго.
Отзвучали по всей стране прощальные паровозные гудки, провожая в последний путь отошедшего в мир иной руководителя огромной страны, и уже назначили нового. Тот оказался Пашке земляком, так как родился и проживал до начала своих славных дел и великой карьеры в небольшом сибирском городке, расположенном совсем недалеко, километрах в семидесяти.
Земляк так же был человеком престарелым, довольно болезненным, и, судя по телевизионным передачам, в которых он толкал с трибуны важные государственные речи, Пашка сделал вывод, что очередной траур не за горами.
…В его родном городке ничего не изменилось.
Великий Ильич по-прежнему маячил своим изваянием на постаменте, отрешённо смотрел куда-то вдаль и всё так же решительно и бесповоротно указывал пролетариям единственно верный путь в светлое будущее. «Ильичей» в городке стояло несколько, и все указывали в разных направлениях. Поди разберись, куда двигаться. Так и заблудиться недолго.
Осень наконец-то прочно уцепилась за землю, надёжно укрыла её белоснежным пушистым одеялом, заморозила всю ледяную поверхность, окрепла и незаметно перешла в зиму.
Уже около двух недель Пашка слонялся без дела, не предпринимая никаких попыток устроиться на работу. С его «весёлой» статьёй не каждый работодатель ещё и примет. Как бы за тунеядство не
Родные, видя его сумрачное настроение, горестно вздыхали и старались всяческими уговорами отвлечь от тягостных дум. «Чего-чего, а работа всегда найдётся, не переживай, — сочувственно уверяли они, — тем более корочки шофёра и тракториста у тебя имеются. Специальности ходовые, не пропадёшь».
Пойдя им навстречу, Пашка ткнулся было в три организации, но безрезультатно. «Две горбатых» надежно охраняли его от всякой трудовой деятельности. Правда, в одном месте всё же предложили разгружать вагоны с мукой и углём, но он особо не торопился. Горб наломать всегда успеет, тем более что набирали сюда всех подряд, без разбору, невзирая на возраст, национальность, моральный облик и наличие трудовой книжки. Был бы паспорт да спина пошире, остальное приложится.
Пашка понимал, что стоит ему лишь остаться дома, как в скором времени, словно по мановению волшебной палочки, пройдёт незаметно этот отведённый жизнью кризисный период, и, по странному стечению обстоятельств, а может, по другим каким тайным причинам — он не знал, всё вернётся на круги своя, чёрная полоса сменится на белую, жизнь наладится, работа и всё остальное найдут его сами, так бывало уже не раз, и все проблемы разрешатся сами собой, надо лишь верить и приложить всего немного усилий, ведь судьба регулярно и на все случаи жизни преподносит выгодный шанс, который надо вовремя заметить и правильно им воспользоваться, — но словно какой-то бес изнутри постоянно подначивал его, никак не давал покоя, всегда суетливо сдёргивал с насиженного места и изгонял куда-то, в поисках чего-то непонятного и неизвестного. Он и сейчас мытарил его, дёргая за тонкие струны неугомонной и романтической души, высасывал по капельке волю, жёг ум и понуждал думать только о Листвянке и одиноко стоящем маленьком домике, ждавшем его на берегу речки.
Бес в очередной раз взял верх.
В одно прекрасное утро Пашка почти машинально стал собирать вещи, тщательно упаковывая рюкзак и чемодан.
— Опять уезжаешь, Паша?
На пороге его комнаты, в накинутой на плечи пуховой шали, стояла мать.
Он на мгновение задержал на ней взгляд и виновато опустил голову:
— Уезжаю, мама.
— Надолго?
Он неопределённо пожал плечами:
— Как всегда, на сезон.
— Хоть бы ты уже остепенился да женился, что ли, пора уже за ум браться, дома жить. Чего там делать, в этой тайге-то? У нас тут тоже тайга имеется.
Пашка молчал.
— Документы смотри не забудь да деньги надёжно спрячь, — в сердцах покорилась мать, видя, что сына уже не унять. — Ты сейчас на автобус?
— Да.
— Чего раньше-то не сказал? Время уже сколько! Поесть не успеешь. Я сейчас подогрею.
Она убежала на кухню.
Пашка всё же успел плотно позавтракать, мать собрала узелок с едой, сунула ему, он обнял её, попрощался, подхватил рюкзак с чемоданом и поспешил к автобусу.
— Паша, когда приедешь, напиши!