Листопад
Шрифт:
– Ничего. Просто так. Может, больше не придется побывать.
– Тогда поехали!..
– согласился Зырянов.
Шли они неторопливо. Солнце было уже высоко. Птицы пели в зеленых кущах. Тонкие голоса их прозрачной весенней капелью заполняли бор.
– Ишь как распелись, - усмехнулся Зырянов, разглядывая прыгающую на ветке пеночку.
– Вот жизнь - не горюют и ни заботы, ни труда...
Старик смерил его строгим взглядом:
– Не горюют, говоришь? Как бы не так. Жизнь у них, мил человек, посложнее твоей. Только жаловаться они не умеют. Вот и кажется нам, что все у них хорошо.
Под
Зырянов, поглядывая на исхудалое лицо старика, пытался рассказать о себе.
– Жизнь... она складная штука. И я теперь понимаю, что к чему. Благодарю тебя, отец. И за ту ночь, когда ты меня спас. И за сына... Бывало, никого не жалел, а теперь жалостливый стал. Если мы не будем беречь все это, лесное, тогда кто же за нас будет?
– Вот и я так думаю, мил человек. Коли ты живешь в лесу, то и береги его. А слова твои приятны мне... Выходит, теперь спокойно и помирать можно.
– Зачем же помирать-то? Живи!..
– Время пришло. Повоевал свое, и хватит. Теперь другим место уступи. Да и тяжесть одолевает.
Шли, не сворачивая. Прокудин раздвигал клейкие лапки молодого ельника, мягко ступая по толстой подстилке из прогнившей хвои. Зырянов шагал следом, вытянув вперед руки, чтобы не захлестнуть колючими ветками лицо. Из-за кустов боярышника наплывал нежный сладковатый аромат. Среди ярко-зеленых овальных листочков тянулись к солнцу бело-розовые колокольчики.
– Ишь ты куда запряталась, мошенница!..
– ласково проворчал старик и присел на корточки.
– Ты с кем это там?
– поинтересовался Зырянов.
– Брусничка цветет. Страсть как люблю эту ягоду. Спелой она пахнет красным листом осени. Бывало, любил с ней пироги. На зиму мочили ее в бочках. Варили варенье... Лечебная ягода. При всех болезнях сгодится.
– Только что-то мало ее.
– Она, мил человек, любит сырые места, и чтоб солнышко светило. А болота стали подсыхать. Да и людей в лесу прибавилось. Сколько их пройдет за день-то. А бывало, по неделям никого не встретишь.
– Старик склонился над цветком, расправил листочки, а затем, выпрямившись, заметил: - Вот такая махонькая, а живет триста лет. Я иной раз позавидую ей. Почему бы нам, людям, по стольку не жить?
Он сделал несколько шагов в сторону и, схватив Зырянова за руку, потащил его к скользкому спуску. Внизу, пузырясь на камнях, бежала светлая речушка. У кустов ольшаника, освещенного солнцем, пил воду лось. Крупный, темно-серого цвета. Высокие, сильные ноги до колен уходили в воду. Напившись, зверь поднял голову. С губ спадали золотые капли. Уловив позади себя шорох, он потянул раздувшимися ноздрями воздух.
– Видишь?
– взволнованно спросил Прокудин и толкнул в бок Зырянова. Буяна сын. Страшный забияка. Но против отца не идет. Побаивается. Видать, в коленях еще слабоват...
– Хорош!..
– одобрительно покачал головой Зырянов.
– Прямо как на картинке... Откуда тебе все это известно?
– Т-с-с... Лес любит тишину. А знаю потому, что знаю...
За речкой узкая извилистая тропинка привела к березовой
– Вот здесь партизаны с немцами бились; Их целая рота - не меньше. Вот на этом склоне мы им дали бой. Уложили немало. Все эсэсовцы. Мордастые, в черных кителях.
– Он задумался.
– Был это первый партизанский бой.
Прокудин прошел к старой, с потрескавшейся корой березке. И, опустившись на колени, что-то прошептал.
Зырянов с любопытством смотрел на него и ему стало как-то не по себе.
Прокудин встал и с некоторой поспешностью отряхнул землю с колен.
– А жизнь - она продолжается, мил человек!..
Зырянов, по-своему понимая переживания старика, вдруг подумал о том, что Прокудин неспроста взял его с собой, и в душе был благодарен ему.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
1
Отгорланили мутными потоками овраги. Разлопушился, раскудрявился лес. На пригорке умылись первыми грозовыми дождями рябинки и приветливо, будто приглашая к себе, покачивали пушистыми ветками. А вниз, к излому речушки, словно девушка в белом кружевном платье, сбежала черемуха и загляделась в синие воды. Пробежавший ветерок слегка потрепал ее по плечу, и вот уже над песчаной отмелью снежинками запорхали пахучие лепестки.
Цветенье черемухи в Косте всегда вызывало смутные чувства. Порой чудилось ему, что это вовсе и не черемуха, а сама Наташа, в белом подвенечном платье.
И тогда от счастья буйно колотилось сердце. Вокруг все было ярким, обновленным. Но это было лишь воображение истосковавшейся души.
Видение рассеивалось, становилось скучно, однообразно. Мысленно он никогда не расставался с ней. Всегда они были рядом, всегда...
В родном лесу все было знакомо: и неровные зигзаги дорог и, разливистые, как озерца, лужайки, и глубокие, заросшие дубняком и орешником овраги...
С закрытыми глазами он нашел бы любое заветное деревце. Еще бы! С малых лет бродил по этим местам. Вначале с отцом, а когда подрос - стал ходить один. Одному никто не мешал и помечтать, а иногда и поваляться в траве.
Из года в год он обходил эти места. Из года в год они оставались неизменными. Менялись только краски. Пожалуй, ни одна кисть художника не в силах перенести такую многообразную палитру на полотно.
Утром, когда Костя шел на работу, фиолетовые дали струились нежно-розовыми оттенками. Они напоминали ему только что проснувшуюся девушку. С наступлением дня румянец зари сменяла тонкая, светлая голубизна. Потом эти краски темнели, словно их разводили погуще. У горизонта они сливались с волнистой синевой. А вершины сосен серебрились, как седые головы сказочных всадников.
Хорошо было Косте в лесу. Сквозь сетку ветвей просвечивало голубое небо, напоминающее ему глаза Наташи. И вдруг в просвете он увидел варакушу. Она почти сливалась с небом, и лишь красноватое пятнышко на груди выделяло ее. Птичка роняла тихие, как всплеск капель, звуки.
Это была вечная мелодия жизни...
2
Костя увидел в лесу Наташу. В белом, перехваченном в поясе тесемкой, платье. Толстая коса спадала на спину. Глаза насмешливо, в упор смотрели на него.
"Настоящая черемуха", - все еще не веря себе, отметил Костя.