Листопад
Шрифт:
– Брось паясничать!..
– крикнул Буравлев.
– Я - лесничий! Коли у тебя эта шарманка память вышибла.
Со всех сторон послышался смех.
Буравлев сел на первый попавшийся стул, а Ковригин пристроился у стола, враждебным взглядом окинул приземистую фигуру брюнета и, кивнув в сторону магнитофона, приказал:
– Выключи эту штуковину!..
Кое-кто из парней, побросав на пол недокуренные сигареты, недоуменно переглянулся.
Буравлев же, увидев пустые бутылки, заметил:
– А
– А вы что, чекушку принесли?
– раздался из дальнего угла голос.
– Внимание!
– поднял руку брюнет.
– Сейчас, дорогие товарищи, мы услышим лекцию о вреде алкоголя. Начинайте, папаша.
– Хм, остроумно! Нет, не то, - усмехнулся Буравлев.
– И я, бывало, выпивал. Помню, по сто граммов ежедневно. Так называемых "наркомовских". На войне это было. А там, сами знаете, в земле приходилось жить - в грязи да сырости. Так вот и "принимали".
– Для храбрости, значит... Ну что? Помогало?
– Храбрость... она разная бывает, - не обращая внимания на реплику, продолжал свою мысль Буравлев.
– Что понимать под ней? Выпивку? Бывает, надо и выпить. С устатку, например. Или промерз. Но бывает и во вред. Вот вчера кое-кто возле магазина в Сосновке перед женщинами и детишками представление устраивал. Словечки отпускал такие, что я бы сказал...
Посыпались насмешливые голоса:
– Ну что привязались? Лес валим, чего еще?
– Он воспитывать пришел...
– Что-то не слышу аплодисментов...
Ковригин побледнел.
Буравлев придержал его рукой, встал и, перебивая разноголосицу, строго сказал:
– Чтобы через час навели полный порядок здесь. Ясно? И еще; без моего разрешения теперь в село не ходить.
3
Поблекли огненные всполохи вечерней зари. Буравлев не торопился домой. Сидя за столом у Ковригина, маленькими глотками отпивал густо заваренный чай. От растекшегося по телу тепла и от разговора лицо его заливалось румянцем.
– Здорово ты их отчитал!
– Ковригин с уважением смотрел на Буравлева.
– Оторвутся от мамкиного подола и думают, что досыта хлебнули свободы...
– Этого стильного брюнета сегодня же отправить домой, - хмуро заметил Буравлев.
– Не торопись с этим. Посмотрим, что дальше будет. Пусть пока работает...
– возразил Ковригин.
– Может, ты и прав. У них все еще впереди, - задумчиво согласился Буравлев.
– Они за свою жизнь еще ни одной высотки не взяли. По торной дорожке шли, без сучка и задоринки...
– Какой высотки?
– не понял Ковригин.
Буравлев затаенно улыбнулся.
– И вот что скажу: первая высотка, по-моему, юность. Она всегда берется сразу, легко, без единого выстрела... Потом горки будут покруче, да и всходить на них будет потруднее. У нас с тобой самая обрывистая высотка - война... С ней пришла зрелость... Вот так я понимаю,
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1
В эту ночь Прокудину не спалось. Тучи шли над лесом настолько низко, что путались в деревьях.
Потом подул резкий, холодный ветер. Прислушиваясь к тому, как шумит лес, старик беспокойно ворочался в кровати. Ему чудилось, будто разыгравшаяся буря выхватывала сосны в урочище, точно травинки, и с грохотом бросала их на растревоженную землю...
Ночи, казалось, не будет конца. Прокудин отбросил одеяло, спустил с кровати худые, волосатые ноги. Услышав возню старика, приковыляла галка. Уставилась на него черными, в золотистой окаемке, глазами.
– Куда ты такую рань поднялась?
– прохрипел старик.
– Спала бы.
Галка склонила набок голову.
– Ага, проголодалась. Вчера-то я вас не покормил. Забывать стал. Старею.
– Прокудин босиком прошлепал к столу, отщипнул от краюхи хлеба мякиш и, покрошив его на ладони, высыпал в стоящую у печки сковородку.
– На, иди ешь... пока живот свеж, а старость придет - ничего не захочешь.
Старик неторопливо оделся. Заткнув за пояс топор, вышел из сторожки. Свежий ветерок стер с лица остатки сна, проник за ворот куртки, ознобив спину.
В ивняках, почуяв рассвет, на разные лады щелкали соловьи. От оврагов тянуло сыростью и пахучей черемухой. Далеко за Окою алой полоской намечался восход солнца.
Вспомнилась молодость, когда он такими же росистыми утрами возвращался из соседней деревни с гулянок. Губы его еще хранили тепло губ той, ради которой он провел бессонную ночь. Отдыхать было некогда. С рассветом поднималась вся семья. Весна и лето в крестьянстве беспокойные. Нельзя упустить ни одного дня, а упустишь, потом весь год будешь каяться. Работа в поле нипочем молодому Трофимке. Только сядет солнце, он, наскоро пожевав, снова спешит туда, где его поджидала любимая. И опять до утра...
На пути старика высокой стеной вставали сосны. В их кудлатых кронах все еще бродили таинственные потемки. По небу расплывался голубовато-янтарный свет. Осторожно ступая по мягкой хвойной подстилке, Прокудин перешагивал узловатые, выпирающие, как лапы чудовища, корни и думал о том, что лес всегда приносит ему успокоение.
От дороги подул знобкий ветерок.
– Сквозит, как в дырявом сарае, - с досадой отметил старик и торопливо зашагал навстречу весеннему влажному ветру.
Деревья расступились, и перед ним открылась широкая поляна. "Вот откуда сквозит-то". Он поднялся на пень и опытным взглядом окинул вырубку. По поляне были разбросаны неубранные сучья и поваленный сухостой. Будто рассыпанный горох, белели еще не успевшие потемнеть пни. "Бросит кто спичку - вот и пожар. Надо сказать Буравлеву, пусть заставит хворост убрать..."