Листопад
Шрифт:
Только нерастраченная память сохранила свежесть. В ее потайных уголках, как в добротной кладовке, сбереглось все то, что запечатлелось с давних пор. Припомнилась ему и небольшая избушка у Светлого ручья, где родился и откуда ушел на фронт. Ясно, как настоящий день, вставала перед ним гражданская война и все то трудное, что ему, совсем еще юному красногвардейцу, пришлось перенести. Незабываемо рисовались картины первых встреч на вечерней заре и первая неразделенная любовь к Аниске. Затем годы сложного и тяжелого труда в еловых и березовых чащах и снова война, партизанские землянки, перевернутые под откос вражеские поезда, короткие
Солнце припекало все сильнее. Тело старика тяжелело. Клонило ко сну. И тут он неожиданно вздрогнул, приложил к уху ладонь. За разухабистым тремоло* дятла Прокудин услышал тонкий мелодичный перезвон, словно где-то далеко перекликались колокола. Забыв про болезнь, старик вскочил на ноги и стал огибать озеро. Лавируя между кустарником и брусничными кочками, он наконец увидел в тонкой хрустальной синеве под сосняками больших белых птиц. На ярком солнце белизна их перьев была ослепительна.
_______________
* Т р е м о л о - быстрое, непрерывное чередование одних и тех же звуков в музыке. Здесь имеется в виду барабанная дробь дятла.
– Лебеди!..
– обрадовался старик.
– Неужели сюда?..
Размахивая огромными упругими крыльями, птицы сделали над озером круг. И вот уже скользнули по воде, плавно, как белые лодки, закачались на мелких волнах.
Прокудин стоял и не верил глазам. Перед ним словно ожила легенда. Вот-вот сейчас выйдут на берег Демьян и Афимья, сядут рядком на травянистый откос и засидятся, пока не уйдут на остров лебеди и на дно Черного озера не упадут крупными золотыми зернами звезды. Но вокруг было пустынно и тихо. Только на клинушке сосны выстреливал свои звучные строфы певчий дрозд да за ольшаником, в небольшом болотце, без умолку квакали лягушки.
2
Ночь прошла на редкость тревожно. Все время не хватало воздуха, томила и пугала темнота.
Перед рассветом, зябко сутулясь, Прокудин осторожно спустился с печки и вышел на крыльцо. Ветерок освежил запотевшее лицо, придал бодрости. На восточной закраине неба над черной чертой леса голубела тонкая полоска. Темно-синие тени медленно начали бледнеть, и первая трель зорянки предупредила о наступлении утра.
Старик ласково потрепал по бокам собаку, постоял в раздумье: куда идти? Сошел по ступенькам и грузно, переваливаясь, как гусь, с ноги на ногу, скрылся в ельнике.
Спросонья лопотали листвой деревья. Старик петлял по березнякам и ельникам, стараясь уйти от своих беспокойных мыслей и духоты, перехватывающей дыхание.
В сосняках бродили туманы, легкими облачками они цеплялись за хвою, висли и, не удержавшись, падали вниз и, по-змеиному извиваясь, ползли к Жерелке.
Сделав круг, Прокудин пошел по берегу речки опять к дому. Шел медленно, грузно. Силы оставляли его. У спуска, куда он каждый день ходил за водой, тяжело опустился на гальку, снял с головы фуражку и жадно припал к роднику. Кадык ходил взад и вперед и будто стыл от холода. Насладившись студеной водой, старик оторвался от родника и глубоко, так, что захрипело внутри, потянул в себя воздух и тут же сунулся лицом в воду по самые уши. От холода заломило щеки. Он качнулся назад, перевалившись с колена на колено, и, не вытирая родниковые капельки, наколотые на щетину, подрубленным пнем осел на молодые побеги черемухи.
В
– Там будет легче".
У крыльца Прокудина сморил сон. Прислонясь спиной к ступенькам, он задремал. Дремал недолго, с полчаса, а может быть, и меньше, и проснулся от тяжелого предчувствия беды. Дышать было трудно, руки и ноги свинцово затекли, в ушах назойливо и отчетливо звенело, словно кто-то молоточками бил по серебряной наковальне. Он долго сидел неподвижно, смотрел на нависшую над лесом сизую дымку. Ему ни о чем не хотелось думать. Все, что было вокруг, будто и не касалось его, и от этого старику стало очень хорошо.
Сквозь обволакивающий сон он слышал, как выла собака, будто перед нашествием волков. И неожиданно мелькнула мысль, что и Барбоса надо бы отвязать. И он было протянул руку, чтобы опереться на нее и встать, но рука безжизненно упала...
Из-за гребня леса вышло большое красное солнце, прогревая увлажненную росой землю. Прокудину было тепло, как на печке. Только руки его, длинные, худые руки, продержавшие всю свою жизнь топор, холодели. И старик забыл их спрятать в карманы. Он попытался приподнять голову и вдруг увидел дрозда. Тот плясал и взмахивал крылышками на самой маковке елки. Но песня его не доходила до Прокудина.
Прокудину давно не было так хорошо. Он, словно освободясь от тяжких оков, ощущал в себе полный покой. Теперь вроде и дышалось ему легче и свободнее. Только сейчас он понял, что всю жизнь стремился к такому покою. Склонил голову и почему-то удивился, увидев муравья, который тащил в гнездо какую-то былинку. "Тащи, тащи", - мысленно поторопил его старик и усмехнулся. Потом он заметил толкающего вперед мертвую муху жука-санитара и порхающих за мошками синиц. Все хлопотало, куда-то стремилось. А он сидел неподвижно, ни о чем не думая, никуда не спеша. "Хорошо! Ох как хорошо!.."
Исчез на маковке елки певчий дрозд. Почернело солнце, слились в одну черную завесу и лес и пригорок... Он протянул руку, чтобы отстранить эту черную кисею, но рука снова бессильно упала. Глаза так и остались неприкрытыми. Они словно смотрели на проплывающие с запада кучевые облака, на сизую дымку дальнего леса.
В середине дня из дубравы прилетела галка. Она долго прыгала у неподвижного Прокудина, вспорхнула на перило крыльца и, заглянув в открытые глаза старика, улетела. Потом вернулась, тревожно пискнула, наклонила голову до самой земли и, распушив хвост, юркнула в прохладную еловую заросль. А потом сквозь густую сеть иглистых ветвей долго еще неслись ее пронзительные крики, хриплые и тревожные, как плач.
Всю долгую ночь немигающие глаза старика высматривали холодное мерцание звезд, далекое темное небо и верхушки застывших над ним елок.
3
Васек ждал Митю у Климовой сторожки в Светлой роще. Он сидел на траве и сам с собой играл в ножички.
– А Коля где?
– спросил Митя из-за спины.
Васек вскочил на ноги.
– Чего пугаешь?
– покраснел он.
– Не мог окликнуть?
– Что же ты за солдат, если голоса своего друга испугался?
– Ну и что? Внезапность медведя валит.