Листопад
Шрифт:
– Ловить жуков надо?
– спросил Васек.
– Их слишком много. Всех не поймаешь...
– заметил рассудительно Митя.
– Их тьма-тьмущая. Целыми тучами летают.
– Теперь вы поняли, зачем мы пришли сюда? Надо лесу помогать. Лес к нам обращается с просьбой... Ловить, конечно, мы их будем, но только не шапками, а особым способом. Ну, об этом потом. Всех, правда, не переловим, а несколько тысяч можно уничтожить. Простая арифметика. Из них половина непременно окажется самками. А каждая такая самка откладывает приблизительно по семьдесят, а то и более яичек.
– Мы всех
– Вот видите. Если всех ребят привести, тогда сколько жуков уничтожим? Тысяча тысяч...
– И старик стал подробно рассказывать, что им будет нужно сделать для этого.
3
Домой из леса Прокудин возвращался один. Шел медленно, с передышкой. Нет-нет да и даст о себе знать сердце. Застучит, забьется, как раненый глухарь. И сразу станет в груди тесно и томно. Останавливался тогда старик, хватал открытым ртом воздух, пока не отлегнет.
Отдохнет - и снова в путь. Вот и пройден ложок у болотца, в стороне остался холмик с рябинкой посредине, а впереди уже светлеет рощица с белостволыми березками.
И снова тяжесть в груди.
Эх, годы-годы!.. Промчались незаметно. И не русской тройкой, а космическим кораблем. Кажется, совсем еще недавно был молодым. Тело наливалось могучей силой. А сейчас вот, как пень трухлявый. Ноги отяжелели, словно на них надели пудовые вериги. И зачем сила-силушка так бесследно уходит, будто вода из реки вытекает?
Прокудину припомнилась первая любовь к черноглазой Аниске. Высокой, статной, с темными, до пояса косами. А потом, намного позднее, встреча с женой в Светлой роще. День был весенний, яркий. Пели птицы. Встретились, как дубок с березкой у лесной опушки, и думали, что никогда больше не расстанутся. А пришло время - уехала она от него с пришлым человеком. Ушла, как уходит все - и грустное и радостное...
Неужели так все и осталось позади, а впереди ничего больше не маячит?
Прокудин прибавил шаг... Нет, сдаваться пока он не собирался. У него есть и сегодня и завтра... Для него еще поднимутся по берегам Оки могучие кедры. И мачтовые сосны на вырубке тоже поднимутся. Их он посеял в прошлом году. И, конечно, придет тот день, когда и мачтовые сосны, и могучие кедры под напором ветра откликнутся первым шумком и будут жить и жить, как памятные вестники деда Прокуды. Пусть до этого много и очень много лет. Едва ли даже хватит еще одной человеческой жизни, но он жил и живет этой мечтой - красивой мечтой ожидания...
Вот и пройдена березовая рощица с круглыми, как шары, можжевелками на опушке, и обогнута заросшая красноталом лощинка возле отлогого отрожка. А вот и перекресток дорог у вклинившегося острым углом в луговину оврага. Витая железная ограда у обочины. За оградой заросший дерниной холмик земли.
Войдя за ограду, Прокудин выбросил на дорогу букетик завядших фиалок, присел на дощатую скамью у изголовья могилы. Отяжелели веки его. И тут же к нему явился Иван Буравлев. Вот они то мальчишками сидят за партами в сосновской церковноприходской школе, то уже красногвардейцами, в буденовках, шагают по дорогам гражданской войны, то в форменных фуражках, с топорами за поясами бредут по лесу, присматриваясь к каждому дереву...
Враги расстреляли
Очнувшись, Прокудин снова увидел холмик земли, окрашенную в зеленый цвет ограду и красную, точно капельки крови, проступающие из могилы, гвоздику у изголовья. И на сердце стало тяжело и тревожно.
– Вечная скорбь, - словно разгадав его тревогу, посочувствовал кто-то рядом.
Прокудин поднял голову. У ограды стоял Ручьев, без шляпы, в светлой спортивной рубашке с накладными карманами. Влажный вечерний ветерок шевелил его сероватые от проседи пышные волосы. В стороне к ореховым зарослям жалась его новенькая "Волга".
– Сколько на Руси вот таких одиноких могилок, - продолжал Ручьев свою мысль.
– И часто это могилы неизвестных солдат...
– Есть, мил человек, неизвестные, а есть и известные, - согласился старик.
– Я часто сюда хожу. Дружками мы с Иваном Касьянычем были.
– На этом месте их и расстреляли?
– немного помолчав, спросил Ручьев.
– У сторожки... Тут их только похоронили. Место видное. Каждый, кто пройдет, поклонится... Сижу и думаю, почему бы не увековечить память вот таких, которые в могилах лежат? Если жить им долго не пришлось, то хотя бы люди о них говорили. Ничего не скажу - хорошо наше лесничество названо. Приокское! А почему бы его не назвать, мил человек, Буравлевским? За этот вот лес три поколения Буравлевых отдали жизнь. И четвертое, сами видите, как бьется...
Ручьев озадаченна потер пальцами виски.
– Согласен с вами, Трофим Назарович. Об этом помозговать надо.
– Чего, мил человек, мозговать-то? И так все ясно. Вот они перед тобой лежат, сердешные...
Ручьев молча опустил голову. Тягостное чувство сдавило его грудь. Молчал и старик, размышляя о чем-то своем.
...Ночь, словно волна, густая и быстрая, все больше и больше захлестывала своей темнотой урочища. Тишина сковала все вокруг. Только иногда откуда-то из чащобы доносился зловещий крик совы.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
Трактор, стреляя колечками сизого дыма, затормозил у перекрестка дорог. Буравлев снял с головы форменную фуражку и, щурясь от настырного солнца, предупредил Костю:
– У Гнилой гати будь осторожней. Не то угодишь в болото.
Костя с обидой проговорил:
– За кого вы меня принимаете, Сергей Иванович? В армии танк вслепую водил да еще по каким дорогам!.. И ничего!..
– То танк, а это трактор. К тому же он у нас один. Что без него будем делать?
В лесничестве шел уход за молодыми посадками. Урочища очищались от буйно разросшихся кустарников, вырубались перезрелые и больные деревья. А тут еще приближался сенокос. Своих рабочих рук в лесничестве не хватало. Приходилось из года в год нанимать сезонников - парней, прибывших из разных городов, бойких, речистых, занозистых. Их нужно было устраивать с жильем, как-то организовывать питание, досуг...
Буравлев крутился, как белка в колесе. Единственный помощник Ковригин - и тот выбыл из строя. Недавно он ездил хоронить жену и ходил мрачный, с ввалившимися от бессонницы глазами. Людей избегал. Можно ли было с него спрашивать работу?