Листопад
Шрифт:
– Ну и задал ты мне жару, - незлобиво проворчал он.
– Всю ночь колобродил.
– Что, плохо мне было?
– Зырянов откинулся на подушку.
– Лежи, - сказал добродушно старик.
– С Митей твоим все в порядке. Лежи.
И Прокудин, улыбаясь, потрогал Зырянова за плечо.
– Да ты не лотоши, мил человек. Был я у твоего Мити и лекарство ему снес. На поправку пойдет. Сейчас чайку вскипячу.
По небритому лицу Зырянова расплылся румянец. Он отвернулся к стене и долго лежал с закрытыми глазами.
В самоварной трубе выло пламя. Над крышей, жалуясь, тихо шумели промокшие
– Ты что там примолк? Спишь, что ли? А может, худо?
Зырянов не отвечал.
Старик налил в стакан чаю, насыпал туда сушеной малины и сахару и, размешав все это ложкой, поднес к постели:
– А ну-ка, хвати... Сразу хворь пройдет. Старинное лекарство. Бывало, в детстве нас таким напитком мать лечила. Напоит, закутает одеялом - и лежи. Тут тебя пот и прошибет. Рубашки хоть выжимай.
Зырянов, преданно, по-собачьи взглянув на старика, глухо, срывающимся голосом проговорил:
– Прости меня, отец. Виноват перед тобой. Как сукин сын виноват.
Прокудин, сощурив глаза, удивился. Что это он? Совсем занедужил мужик.
– Плохо о тебе думал. Лютой злобой кипел, - продолжал исповедь Зырянов.
– Не раз петуха красного собирался пустить под сторожку. Да, как видно, бог отвел...
– Ты сначала выпей мою настойку, - поняв наконец, в чем дело, предложил старик.
– Душа-то лучше отойдет.
– Простить себе не могу, - каялся Зырянов.
– Мимо учил не щадить ни зверя, ни птицу, а он другой - все бережет, каждую травинку ему жалко...
– Видать, сын-то не в отца пошел, - насмешливо вставил Прокудин.
– В том-то и дело, не в отца. Весь в мать. Та пойдет в лес, цветка не сорвет. Разве можно, говорит, губить такую красоту?
Растопырив крылья, из-под кровати вышла галка. Уставясь на Зырянова, стала покачивать головой, словно осуждала его.
Зырянов залпом выпил малиновый густой чай.
– Не казни меня, отец, - тяжело дыша, снова заговорил он.
– Я перед тобой, как перед богом, каюсь.
Старик снял с гвоздя чистое полотенце, не спеша вытер ему лицо.
– Ты этой мокроти не бойся, мил человек. Хворь выходит.
В серых подвижных глазах Зырянова блеснули слезы.
– Рос я в жизни один. Родителей едва помню. Отец погиб в первые дни войны. Потом пришли немцы. Офицер хотел тронуть мою мать. Она ударила его. Гитлеровец выхватил пистолет и выстрелил прямо в грудь. Что вспоминать! Не был бы жив я, если б не подобрали соседи. Никого у меня нет. Один Митя, люблю его, ох как страшно люблю...
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
Буравлев и Ковригин, споря, стояли друг перед другом и порывисто размахивали руками.
Каждый старался доказать свою правоту.
– Тебе русским языком сказано: сажать тополя! А ты?..
– горячился Буравлев.
– Воспользовался, что отъехал, и давай на свой манер. Скажи, пожалуйста, кому мне теперь доверять?
Ковригин прислонился плечом к косяку двери:
– Да ты не расходись, - он старался взять рассудительностью. Послушай лучше. У нас полно полян. Из
– Дорогой Степан Степанович, да будет тебе известно, тополь, как изволил выразиться ты, не барахло, а замечательное дерево! Он в три-четыре раза быстрее растет, чем, допустим, дуб или сосна, в два раза больше дает древесины. Это прекрасный живой насос. Ни одно дерево столько не выкачивает воды, сколько тополь. Выла бы возможность, а она, надеюсь, будет, я им все болота обсадил бы. И насчет полян ты не прав. Лесу нужна красота. А какая же может быть красота без полян?
– Черт с ним, с этим тополем!.. Только возьми в разум, там же топь!..
– Вот и хорошо. На сыром грунте это дерево чувствует себя как дома.
– Кроме краснотала там ничего не растет.
Буравлев досадливо морщил лоб. Спор наконец стал ему надоедать, и он, берясь за спинку стула, строго предупредил:
– Распоряжения мои прошу выполнять четко.
Только у Чертова яра Ковригин как-то успокоился. Прохладный ветер остудил разгоряченное лицо, влажным опахалом протер глаза. Ковригин шел не спеша, погруженный в свои размышления.
Он остановился у обрыва реки. Волны переливались синими, красными, малиновыми красками. На гребнях пузырилась, лопалась розовая кружевная вязь пены. Вода бурлила у берегов, стремительно рвалась вперед, и Ковригин неотрывно следил за течением. Почему-то припомнилось давнее весеннее предутрие, когда он, десятилетним пареньком, вместе с дедом, сев в лодку, уплывал далеко вниз по течению. Там они расставляли сети, ожидая, пока в них попадется доверчивый налим или хитрая щука. Глубокое небо еще было усеяно звездами. С востока на запад плыли косматые, похожие на чудища, облака. Река струилась, переливалась чешуйчатыми блесками. Падающие с весел капли позванивали, как серебряные монетки. От сырой, пронизывающей прохлады знобило, тянуло ко сну. Маленький Степанка, чтобы не уснуть, таращил глаза и то и дело толкался о борт лодки.
"Что, браток, озяб?" - спрашивал дед, поднимаясь во весь рост на лодке.
Степанка смотрел на него, и дед ему казался непомерно большим.
"Что, аль язык проглотил?
– Голос деда добрый-добрый.
– Хочешь, звезду сорву? У огонька погреешься. А не то облако сниму. Оно, видишь, какое мохнатое? Укутаю тебя, теплее, чем под одеялом, будет".
Степанка понимал, что дед шутит. Но уж больно заманчивы его слова. А что, неплохо бы достать звезду! Интересно, прожгла бы она карман? А облака, наверное, как бабушкина большая шаль: мягкая, теплая...
Звонкие голоса оторвали Ковригина от воспоминаний. Переговариваясь, шли девушки. Были они в стеганках и резиновых сапогах. За ними тарахтел трактор. На повозке лежали аккуратно упакованные саженцы.
"Должно, на Большую поляну собрались", - отметил про себя Ковригин и командирски крикнул:
– Вы что пообувались в резину? Рыбачить, что ли, собрались?
– Там по колено грязи, Степан Степанович.
– Ладно уж, - согласился Ковригин.
– Я сейчас приду да посмотрю, что вы там наработали...