Листопад
Шрифт:
Лось остановился и, повернув голову, продолговатыми, будто две спелые сливы, глазами уставился на стоящего у сосны человека. Охотничья страсть обожгла сердце Шевлюгину. Он поднял кулак и погрозил им зверю:
– У-у-у, рогатый черт! Попробуй попадись мне в другой раз...
Буян, расталкивая сытыми боками молодую поросль, спокойно, как хозяин, направился к чаще.
3
К Милючихиной избе Шевлюгин крался задами, по-волчьи оглядываясь по сторонам. В закатный час Ольховка еще жила обычной трудовой жизнью. Перекликались люди. От амбаров
Шевлюгин, никем не замеченный, пробрался во двор к Милючихе, а оттуда, вытерев о голик сапоги, в сени. У порога в избу положил мешок со шкурками, разделся.
Милючиха возилась у печи, стоя к нему спиной и наливая что-то в большую пузатую бутыль. Толстая коса спадала до пояса, подчеркивая статность еще девичьей фигуры.
– Дверь надо закрывать, хозяйка!
– с нарочитой грубоватостью заметил Шевлюгин.
Милючиха вздрогнула. Из рук выскользнула, грохнулась бутыль. По полу разводьями растеклась пахучая, мутноватая жидкость.
– Откуда тебя принесло вдруг?
– пересилив страх, сказала она.
– Ну и напугал, леший! Все из-за тебя... бутыль разбила, - и улыбнулась.
– Ну, здравствуй, Матвей!.. Что не вовремя заявился?
– На тебя посмотреть, красавицу, - ухмыльнулся Шевлюгин.
– Вот ты какая, и глаз не оторвешь!..
– Так уж и не оторвешь?
– Милючиха подбоченилась и расплылась румянцем.
– Кому теперь мы, бабы, нужны? Девками хоть пруд пруди.
Шевлюгин усмехнулся. Кто-кто, а он-то знал цену этой женщине... Когда-то в Ольховке была не из последних. Совсем молодой овдовела. Муж был старше на два десятка лет. Детьми ее не наградил, зато оставил в наследство новую, рубленную из выдержанного сосняка пятистенку, кое-какое хозяйство и немалую сумму денег. Если верить злым языкам, то будто в смерти мужа повинна сама Милючиха. Поначалу вдова к себе на ночь принимала холостых парней. Но, убедившись в том, что пользы от них мало, присмотрелась к старому знакомому мужа. К Шевлюгину.
Крепкий, с житейским опытом, он вполне устраивал ее.
– Ты одна троих девок стоишь.
– Шевлюгин вытряхивал на лавку из мешка шкурки.
– Так уж и троих?
– Милючиха, увидев горку сыромятных шкурок, весело шагнула к чисто выскребленной лавке.
– Когда же ты их столько сумел?
– Кто долго спит - тот с пустым брюхом сидит, - отшутился довольный Шевлюгин.
– Товар - первый сорт. Хоть сейчас королеве шубу шей.
– И, как заправский торговец, брал первую попавшуюся шкурку, тряс ее перед лицом Милючихи, легонько проводил встречь шерсти рукой.
– Видела, ни один волосок не выпадает.
– В этом деле я верю только себе, - Милючиха придирчиво стала осматривать шкурку за шкуркой.
Сопя, Шевлюгин следил за движениями ее рук.
– Деньги на кон, - коротко бросил он, когда Милючиха закончила осмотр.
– А если у меня нет, тогда как?
– кокетливо повела она плечом.
Брови Шевлюгина сомкнулись.
–
– Это мы потом, а сейчас дело.
– Смотри ты, строгий какой!
– вскинув гордо голову, Милючиха вышла в другую половину избы. Вернулась она с пачкой денег.
– Ободрал ты меня, Матвей, как липку в лесу.
– Тебя обдерешь!..
– многозначительно улыбнулся Шевлюгин, пряча в боковой карман пиджака деньги. Когда карман был застегнут и для прочности заколот булавкой, он подобрел: - Теперь можно кое-что покрепче принять. Может, найдешь?
– Ради чего бы? Нынче вроде не праздник.
– Не праздник, у кого денег нет, кому не подносят да у кого такой милашки нет, - и он притянул ее к себе, подхватив за талию, посадил на колени.
Милючиха не протестовала.
– Не рановато, Матвей? Закат-то вон еще как чадит. Подождать бы.
– Пусть ждет поп с попадьей да черт за печкой. А у меня на то нет времени.
– Горит, значит?
Милючиха обвила руками его толстую, мускулистую шею:
– Душа не печка - не расплавится.
– Говоришь ты ноне много, - строго заметил Шевлюгин.
– Кружку первача - и дело с концом.
Он ссадил Милючиху с коленей и подтолкнул к печке. Но она прежде всего заглянула в окно: не идет ли кто? Потом задернула занавеску. Начала собирать на стол. Грубоватость Шевлюгина была ей по душе.
Пока резала хлеб, ставила закуску, Шевлюгин молча уставился в пол.
– Ну что ж, как и не в гостях, - и Милючиха подсела к Шевлюгину. Брось думы, все не передумаешь.
Шевлюгин выпил стопку первача, крякнул:
– Крепок, аж в пятках колет... Не был-то я у тебя, пожалуй, месяца три. За это время небось хозяином обзавелась?
– Был один хозяин: наелась им вот так, - Милючиха провела ребром ладони по горлу.
– Ты это брось. Хозяин в дому что сокол в терему. А хозяйка в дому что оладьи в меду.
– Мне мед ни к чему, больно горькая я, - и, разливая самогон, Милючиха кокетливо скосила глаза.
– Разве я на оладью похожа?
Шевлюгин откровенно, цинично оглядел ее. Светлая шерстяная кофточка чуть-чуть не лопалась от налитых, упругих грудей. Густые косы, уложенные теперь узлом, делали ее горделивой и недоступной. На чистом лбу и под карими пытливыми глазами не было ни одной морщинки. Складная, плотно сбитая, она ему сейчас виделась особенно молодой и красивой.
– Ты просто конфетка.
– На-ка еще одну опрокинь, может, еще лучше стану, - Милючиха пододвинула ему наполненную до краев стопку.
Шевлюгин осторожно поднес стопку ко рту. И разом опрокинул ее.
– Сильна, стерва, - и поцеловал донышко стопки.
Хмель завладел им. Охваченный к себе жалостью, он стал рассказывать о Буравлеве, о том, что тот старается оставить его без дела, которому отдана вся жизнь, грозился убить своих обидчиков, стучал кулаком по столу, грязно бранился и, как несправедливо обиженный ребенок, рыдал на всю избу.