Лишенная детства
Шрифт:
Словом, от суда мы не ждем ничего хорошего.
С каждым днем мой страх растет. Я изо всех сил стараюсь не думать о предстоящем закрытом судебном заседании, потому что, стоит мне об этом вспомнить, как содержимое желудка начинает подниматься к горлу. Кому поверят присяжные? Слухи о моей ужасной репутации, которую я заслужила, наверняка дошли до магистрата. Я убеждаю себя, что жандармы постарались собрать обо мне побольше сведений, опросили соседей, которые с радостью облили меня помоями, так что у них есть доказательства моей неблагонадежности. То, что я теперь ношу стринги, история кражи машины — все это взято на заметку, я уверена! На заседании родители узнают все подробности моей жизни, им зачитают список мальчиков, с которыми я целовалась, и они придут в ужас! Конечно же, они, как и все вокруг, поверят, что я — потаскушка
Находясь в суде, в зале ожидания, я на самом деле пребываю в четвертом измерении. Моя подружка шутит, курит сигареты, а я пытаюсь отрешиться от происходящего. Я не хочу думать о том, что Да Крус совсем близко и скоро я окажусь с ним лицом к лицу. Ко мне подходит служащий и говорит, что мне нужно перейти в комнату, которая расположена рядом с залом ожидания. Этот парень — неважный психолог: в этой комнате уже находится супруга Да Круса. Бабушка возражает: о том, чтобы ее дорогая внучка оказалась тет-а-тет с женой насильника, не может быть и речи. Сотрудник суда уходит ни с чем. Спасибо, бабушка! По крайней мере, от этого мне удалось отвертеться.
— Пора, Морган!
Мое сердце обрывается. Пора! Я толкаю тяжелые двери и усаживаюсь между мамой и папой, в первом ряду. Я не могу поднять глаза, а тем более посмотреть на возвышение, где, я это знаю, сидит Да Крус. Я не хочу видеть стеклянную клетку и его в ней, я не хочу, чтобы его лицо, черты которого уже стерлись из моей памяти, снова в ней обосновалось. Я смотрю себе под ноги. Я едва замечаю развевающиеся полы платья его адвоката, которая вертится перед возвышением, взволнованно произнося свою речь. Когда называют мое имя, отцу приходится поддерживать меня, пока я иду к указанному мне стулу. Взгляд Марии обжигает, и я боюсь, что мои слова будут использованы против меня. Мои челюсти сжимаются, я не могу произнести ни звука. Я называю свое имя так тихо, что никто его не слышит, и мне настолько тяжело говорить, что судья быстро прерывает этот кошмар, отправляя меня на место.
Как бы мне хотелось убежать из зала, хлопнув дверью, не участвовать в этом судебном заседании! Как же мне плохо! Но у меня нет на это права. Я снова усаживаюсь на стул, повернувшись лицом к стене. Это — единственное, что я могу сделать, чтобы не видеть ни его тупого лица, ни ее злобных глаз. В таком положении я и правда ничего не вижу, зато все слышу. Слышу, как Да Крусу зачитывают обвинение, в деталях. Кто-то описывает полный ужасов день, который мне довелось пережить. Мои собственные слова произносит чей-то чужой голос, и каждое отзывается болью в моей груди. Рассказчик не акцентирует внимание на удушении. Как мы и предвидели, прочитав постановление о передаче дела в суд, главный предмет разбирательства — изнасилование. Да Крус признает, что выкрал меня, что был половой контакт, рассказывает, по какому маршруту мы ехали. Он говорит глухим, тихим голосом. Если бы у него спросили, что он ел накануне, наверное, эмоций в его голосе было бы столько же. Это отсутствие угрызений совести производит на меня сильное впечатление — словно он не сделал ничего особенного, ничего предосудительного. Я рыдаю, по-прежнему сидя ко всем спиной, и считаю минуты, отделяющие меня от конца заседания, и вдруг слышу следующее:
— Я не уверен. Я этого не помню.
У Да Круса спросили, признает ли он, что изнасиловал меня повторно в машине. Я помню это слишком хорошо — как ручной тормоз давил мне в колени, и все остальное тоже. Помню, как Да Крус тянул меня за волосы, его омерзительные слюни и зеркало, повернутое так, чтобы он мог лучше видеть происходящее. Каждая деталь запечатлелась в моей памяти навечно, а он притворяется, что не помнит ничего! Волна ненависти захлестывает меня, я поворачиваюсь и кричу на весь зал:
— Грязная скотина!
Слова сорвались с губ сами собой.
На какое-то мгновение в зале суда воцаряется полная тишина, потом заседание продолжается. Моя же душа окончательно покинула тело. Для меня больше не существует ни судьи, ни присяжных. Перед глазами все время стоит эта ужасная сцена. Машина, зеркало,
И вот мы возвращаемся в зал заседаний. Через две минуты зачитывают вердикт: одиннадцать лет тюрьмы Да Крусу, 12500 евро в качестве возмещения ущерба мне и 3000 евро — моим родителям. И никакого социально-судебного наблюдения за виновным после того, как он отбудет свой срок. Мнение первого эксперта, отнесшего преступление Да Круса на счет алкоголя, восторжествовало. Заплаканная жена в зале суда, стабильная работа в течение семнадцати лет и жалкий вид — все это сделало свое дело. Моему насильнику удалось склонить присяжных на свою сторону. Версии о том, что преступление было совершено исключительно под воздействием алкоголя, было отдано предпочтение. К черту результаты второй экспертизы, в которой перечислены проблемы обвиняемого психического плана, и он характеризуется как «нарциссическая, незрелая личность, склонная к извращенным реакциям», где подчеркивается его потенциальная опасность для общества! Присяжные суда в Луаре пришли к выводу, что этот тип — обычный алкоголик. Мария бросается на шею супругу прямо перед моими родителями и мной — мы ведь сидим в первом ряду. Адвокат Да Круса, судя по всему, уязвлен «суровостью приговора». Брызгая слюной и размахивая руками, он возмущается решением органов правосудия: ведь это всего лишь изнасилование, а не преступление против человечества! В ответ мой отец обзывает его такими словами, что адвокат краснеет, а наш адвокат вынуждена вмешаться:
— Мсье Вале, прекратите, иначе вас обвинят в неуважении к суду!
Совершенно обессиленные, мы возвращаемся домой.
В машине родители не разговаривают. Суд свершился, и им стало спокойнее. Мне тоже. Да Крус теперь сидит под замком и выйдет нескоро. Целых одиннадцать лет, возможно, чуть меньше, я могу не бояться, что он вернется и убьет меня. Наш адвокат поставила нас в известность о том, что осужденные никогда не отбывают полный срок. Во Франции существует система, предусматривающая сокращение времени пребывания в тюрьме каждого заключенного — это так называемое «автоматическое» сокращение срока. За хорошее поведение могут «скостить» еще немного. Я не знаю, зачем это делается, — то ли чтобы не переполнялись тюрьмы, то ли чтобы облегчить освобожденным интеграцию в общество, и мне на это плевать. Я помню одно, главное: Да Крус осужден на одиннадцать лет. Предположим, срок ему уменьшат на два года, еще два года он провел тюрьме до суда, значит, получается семь. У меня впереди по меньшей мере семь лет жизни, до 2009 года. Мне тогда будет двадцать два.
Уже неплохо!
Еще меня успокаивает мысль, что теперь, когда свершился суд, досужие разговоры сойдут на нет. Городские сплетницы заткнутся, когда узнают вердикт присяжных: одиннадцать лет тюрьмы за изнасилование с отягчающими обстоятельствами и незаконное лишение свободы. Да Крус — виновный, я — жертва, так постановил суд. Все, кто сомневался во мне, кто думал, что я сама соблазнила Да Круса, кто злобствовал — как им теперь будет стыдно! Я уже представляю, как все мои обидчики, которые называли меня на школьном дворе лгуньей, подходят ко мне с жалким видом и извиняются…
И я в очередной раз заблуждаюсь.
Слухи — это мутирующая гидра, которая поглощает факты, переваривает их и выдает в совершенно деформированном виде. Сумма в 15500 евро, присужденная нам в качестве возмещения нанесенного ущерба, производит вне стен суда огромное впечатление. Лично у меня эти деньги вызывают отвращение, словно я решила «списать» вину за чек. Как если бы моя боль и несчастья имели цену! Мои родители считают, что это — минимум, который я должна была получить, и что из этих денег они как раз заплатят адвокату.