Линия красоты
Шрифт:
Наконец спуск сменился подъемом: чем выше над уровнем моря, тем выше благосостояние жителей. Теперь в самом названии улицы — «роща Ледброук» — чувствовалось что-то тонкое и невыразимо грустное, намек на летний день, вишневый сад и изгородь из прутьев. Ник не обманывал себя мыслью, что Лео способен понимать такие вещи: быть может, он и являет собой достойный предмет для поэзии, но поэтического склада ума ему недостает, и в эстетических впечатлениях Ника, вздумай тот ими поделиться, Лео, пожалуй, увидит лишь праздную игру ума или, как он выражается, «выпендреж». Порой Нику казалось, что его друг вообще не способен на сильные чувства — но стоило ему так подумать, как Лео вдруг проявлял страсть или нежность, потрясение или негодование с такой
Войдя в кинотеатр, он обнаружил Лео в длиннейшей очереди, уже ближе к кассе.
— О, добрался все-таки! — сказал Лео, а потом, оглянувшись и кивнув на толпу жаждущих зрителей, добавил: — Сам видишь, премьера… — с таким видом, словно на премьеры ходил каждый день и они смертельно ему надоели.
Добравшись до окошечка кассы, они обнаружили, что кинотеатр уже почти полон и взять два билета рядом не получится.
— Ну ладно, — сказал Ник, пожав плечами и чуть понизив голос, ибо пара сзади косилась на них с нескрываемым любопытством. — Сходим в выходные.
Но Лео ответил:
— Слушай, мы такую очередь отстояли — неужели теперь уйдем?
— Я просто подумал, — тихо сказал Ник, — если мы не сможем сесть вместе…
Единственной причиной похода на трехчасовую гангстерскую сагу была для него возможность сесть рядом с Лео, ощутить тяжесть и тепло его тела и его руку у себя в расстегнутой ширинке. Им уже случалось ласкать друг друга в кино, чудесными, осторожными, медленными движениями, на боевиках, которые выбирал Лео, и на феллиниевском «И корабль плывет» — злосчастном выборе Ника, на котором им так не удалось достигнуть оргазма. Кроме кино, они занимались любовью в парках, в общественных банях, да еще однажды — в подсобке магазинчика Пита, от которой у Лео был ключ; но это, на вкус Ника, было еще экстремальнее обжиманий в кино. Кинозал особенно привлекал его тем, что задние ряды, как правило, оккупировали шумно вздыхающие и сопящие парочки, и в темноте Ник мог вообразить, что ничем от них не отличается.
Но теперь, получив «лучший» билет в середине заднего ряда и снова оставшись один, он с особенной остротой ощутил свое одиночество. Когда они вошли в зал, уже началась реклама: в ее неверном свете Ник пробирался к своему месту, спотыкаясь, извиняясь, неуклюже вторгаясь в мир распаленных страстью пар. Поперек его кресла лежали чьи-то пальто и сумка, их пришлось отодвинуть; слева его беспрестанно задевал локтем какой-то энергичный любовник. Ник предчувствовал, что сто семьдесят минут растянутся до бесконечности — какое-то чудовищное испытание на выносливость. Так оно и случилось: Ник не хотел смотреть этот фильм, не хотел настолько, что в какой-то момент поймал себя на поразительном и стыдном желании по-детски захныкать. Может быть, уйти и вернуться к концу? — подумал он. Но что скажет Лео? Нет, не стоит так рисковать. Публика в зале бурно реагировала на сверкание тропического моря, сияние белоснежного песка и скрытую рекламу «Баккарди». Ник попытался высмотреть Лео — тот сидел слева, перед самым экраном — однако поначалу не смог его найти, и лишь несколько минут спустя в глаза ему бросилась угловатая голова, повернутая в профиль, освещенная мерцающим и странно привлекательным светом. Лео не отводил глаз от экрана: роскошный пляж с пальмами, по которому шли красивые
Критики уже назвали «Лицо со шрамом» «яркой лентой» — на взгляд Ника, фильм был скорее шумным и напыщенным, на латиноамериканский манер. Действие происходило в Майами, и город этот изображался столь роскошным, жестоким, блистательным и бездушным, что Ник удивлялся, как там вообще живут люди. Сам он в таком месте жить бы не смог. Сюжет вызывал в нем самые мрачные мысли и нелепые подозрения: Ник сознавал, что реагирует точь-в-точь как мать, тяжело пугающаяся любых телепередач, в которых встречаются эротические сцены или звучит слово «дерьмо», но ничего не мог с собой поделать. История о торговцах кокаином его пугала. С неприятным чувством он вспоминал Хоксвуд, где Тоби нюхал порошок вместе с Уани Уради. Фильм подтверждал худшие его ожидания: в нем не говорилось ни слова о тонком наслаждении, о котором рассказывал Тоби, но очень много — о деньгах, о власти, о болезненном пристрастии, падении и гибели.
Парочка слева от Ника обжималась вовсю. Боковым зрением Ник заметил, как задирается короткая юбка, обнажая бедро его соседки, и виновато отвел взгляд. Он остро сознавал, что находится в длинном узком помещении с белеными стенами, среди множества незнакомых людей, о которых кинозритель, поглощенный фильмом, обычно забывает. Когда экран просветлел, Ник снова начал искать взглядом Лео, но на этот раз его не нашел. Что он сейчас чувствует? Должно быть, фильм ему очень нравится: Лео не сводит глаз с экрана, жадно впивая в себя новые стандарты «крутизны». Будь Ник с ним рядом, в сценах драк и перестрелок он бы смеялся — или постанывал от желания. Но сейчас они сидели в разных концах зала, словно два незнакомца, и обилие экранной крови раздражало натянутые нервы Ника. Нереальность фильма странным образом создавала ощущение нереальности жизни, и Нику уже казалось, что весь его роман с Лео — фантазия, выдумка, мечта.
Наконец по экрану поплыли титры. Лео вышел в фойе, моргая и довольно кивая сам себе: выражение лица Ника, кажется, его удивило.
— Классная вещь, малыш, — сказал он и, взяв Ника за руку, повел к выходу. — Вот это я называю нюхнуть кокса! — продолжал он, имея в виду сцену ближе к финалу, когда Пачино, уже превратившийся в раба собственного товара, бросает на стол большой пакет с кокаином, разрывает и зарывается в него носом. Ника эта сцена поразила своей нелепостью. — А тебе понравилось?
Ник кашлянул, прочищая горло.
— Честно говоря, не очень, — с натянутой улыбкой проговорил он.
— Да ты что?! — воскликнул Лео. — Мировой фильм! Финал — просто чума!
— Да… да, пожалуй, — промямлил Ник, с омерзением припоминая кровавую баню в конце. Его не оставляло предчувствие, что пустяковый спор о фильме может перерасти между ними во что-то серьезное и страшное.
Но тут Лео сказал:
— Жалко, не удалось сесть рядом. Так и не полизались, верно?
— Верно, — ответил Ник — и в следующий миг, от облегчения не глядя, куда идет, врезался лбом в запертую стеклянную дверь.
Вместе они вышли на задворки, где Лео припарковал свой мотоцикл, и здесь он вдруг обернулся к Нику, обнял его, целомудренно и нежно поцеловал в лоб, а затем взглянул на него с добродушным упреком.
— Николас Гест!
— М-м? — откликнулся Ник, заливаясь краской и покорно глядя Лео в глаза.
— Ты очень любишь беспокоиться по пустякам. Сам знаешь, верно?
— Знаю…
— Так что, доверяешь дядюшке Лео?
— Конечно, доверяю! — выпалил Ник, словно троечник, довольный, что учитель задал простой вопрос.
— Тогда кончай переживать. Ради меня, договорились? — И снова эта усмешка, скрывающая нежность.
— Договорились, — ответил Ник и тревожно оглянулся кругом: Лео прижимал его к стене, и со стороны эта сцена, должно быть, напоминала не столько любовное объяснение, сколько ограбление. Но вокруг никого не было.