Линия красоты
Шрифт:
— Знаю… Бедняга Тоби.
— На мой вкус, аппетитный парнишка.
— Да.
— Ты мне никогда не говорил — у вас с ним в Оксфорде что-нибудь было?
Ник так и не признался Лео, что до их свидания в парке у него ничего и ни с кем не было.
— Нет, нет, — торопливо ответил он, — Тоби — чистый натурал.
— Правда? — недоверчиво откликнулся Лео. — А ты пробовал?
— Да, в общем, нет, — ответил Ник.
Он шагнул назад, не снимая рук с плеч Лео, устремил взгляд на дурно нарисованного розовощекого мальчика в школьном пиджачке — и на миг даже Лео, живой и теплый Лео у него в руках, показался ему дешевой заменой совершенного и недостижимого Тоби.
— Мне просто показалось… ну, он тебя поцеловал, да и смотрел
— Перестань! — Ник привлек Лео к себе, заставив встать, и прильнул к его губам по-настоящему — так, как никогда не осмелился бы с Тоби.
Но несколько секунд спустя Лео отстранился.
— Так что же, их светлости не возражают, что у них в доме живет голубой?
— Конечно, нет, — ответил Ник. — Они к этому совершенно нормально относятся.
И тут же ему представился ехидный голосок Кэтрин: «Да, просто стараются об этом не упоминать».
— У них множество друзей-геев, — энергично продолжал Ник. — Знаешь, милый, они меня даже просили как-нибудь привести тебя сюда!
— О-о, — только и ответил Лео, и богатство интонаций в его голосе сделало бы честь самой Рэйчел.
Ник лежал на кровати обнаженный, и сердце его сильно, часто билось. Лео уже позвонил матери, сказал, что остается ночевать у приятеля: в этом был риск, вызов — и что-то очень интимное. В ванной через коридор шумела вода. Заметив свое отражение в зеркале, Ник поспешно спрятался под одеяло. Он лежал, закинув руку за голову, и чувствовал, что сердце у него вот-вот разорвется от счастья и тревоги. Входная дверь далеко внизу заперта на все три замка, погашен свет на кухне и в кабинете, и лишь от уличного фонаря лился в холл холодный свет. Дверь спальни Кэтрин плотно закрыта, но Ник знал: ее нет. Весь дом в их распоряжении. Он приоткрыл окно, и вместе со свежим ночным воздухом оттуда сейчас неслись самозабвенные трели малиновки. Эта малиновка пела в саду всю ночь напролет: Ник, редко слышавший пение птиц, думал, что это соловей, пока соседка не объяснила ему его ошибку. Но соловья он никогда не слыхал — и полагал, что ни один соловей на свете не сможет петь лучше его малиновки.
Когда вернутся Джеральд и Рэйчел? О нет, они вернутся не скоро.
Шум воды затих, а малиновка все пела, прерываясь лишь, чтобы вздохнуть. Лучше бы Лео не мылся, подумал Ник; ему нравилась влажность его потной шоколадной кожи, шероховатость ладоней и сладковатый интимный межбедренный запах. Он любил узнавать этот запах, снова и снова убеждаясь, что перед ним — все тот же, ничуть не изменившийся Лео. Но сам Лео стеснялся своего запаха, возможно, даже стыдился. Обоняние у него было очень острое: порой в толпе или в переполненном баре Ник замечал, как Лео подергивает верхней губой и аристократически морщит нос. Запах Ника, уверял он, ему нравится — и Ник, никогда прежде не задумывавшийся о том, чем пахнет, никак не мог понять, правда это или лесть, или, возможно, и то и другое, слитое воедино любовью.
Было в этом что-то волшебное: лежать в кровати (кровати, рассчитанной на одного — со всем, что из этого следует) и рассеянно поглаживать себя в ожидании, когда твой любовник выйдет из ванной. Победа над жизнью, обрекающей тебя на вечное одиночество. Мечта, которая стала реальностью. Вот открывается дверь ванной, вот щелкает выключатель, вот слышатся шаги по коридору — еще три секунды, и откроется дверь, и Лео войдет…
В белом полотенце, туго обернутом вокруг ягодиц и набухшего члена, он казался таким черным, как никогда. Аккуратно сложенную одежду он держал в руках, словно призывник; войдя, огляделся вокруг и положил ее на стол, возле стопки голубых библиотечных книг. Подмигнул Нику — однако в нем чувствовалась скованность, видно было, что он смущен новизной и необычайностью обстановки. Ника вдруг охватил страх: что, если сбывается один из его кошмаров — двое любовников, сняв на ночь номер в отеле, вдруг понимают, что они друг другу чужие? Но нет,
— Извини за кровать, — проговорил он и, откинув одеяло, подвинулся, чтобы дать ему место.
— А? — переспросил Лео.
— Боюсь, спать нам тут будет неудобно.
Лео сбросил одеяло и серьезно, без улыбки взглянул на Ника.
— А я сегодня спать и не собираюсь, — ответил он.
Ник застонал и протянул к нему руки. В первый раз он видел обнаженное тело Лео; и в первый раз видел на его лице, то бесстрастно-внимательном, то циничном, то беззаботном — обнаженное чувство. Не страсть, нет, не только страсть — в лице его Ник прочитал укор самому себе и сожаление о своей прежней медлительности, тщеславии и слепоте.
«Кому ты так прекрасно служишь?» (1986 год)
Ник, шедший первым, открыл калитку и придержал ее для Уани, чтобы внешний мир всего на несколько мгновений — пока не захлопнулась дверь с табличкой «Только для мужчин» — узрел ослепительное видение обнаженной плоти. Внутри под узким навесом располагался залитый бетоном двор, огороженный со всех сторон, со скамьями вдоль стен. Было бы в нем что-то от классического дворика, если бы не трубы и рифленое железо. Впрочем, от непринужденно выставленной напоказ наготы так и так попахивало классикой, а бетон, железо и запах стоялой воды напоминали об английской школе, где тоже презирается комфорт. По дороге через двор Ник кивнул двоим-троим знакомым, загоравшим во дворе с книжками и полотенцами. Его появление не осталось незамеченным: замерли или замедлились кое-какие разговоры, кое-какие взгляды поднялись, любопытно его обшарили, словно касаясь невидимыми пальцами, и переместились — с куда большим и нетерпеливым любопытством — на Уани, шедшего сзади. Его красота, отражающаяся в ледяно-голубых зеркалах, была здесь в новинку, и, когда они сели, лишь Ник заметил в его полуулыбке напряжение.
— Очень уж здесь примитивно, — заметил Уани так, словно это место подтвердило какие-то его подозрения насчет Ника.
— Знаю, — ответил Ник и улыбнулся. Это его и привлекало.
— А куда класть вещи?
— Просто оставь тут. Ничего с ними не случится.
Но Уани поморщился. В кармане джинсов у него лежали ключи от «Мерседеса», а часы, как он уже неоднократно сообщал Нику, стоили тысячу фунтов.
— Может быть, мне лучше не ходить внутрь? — проговорил он.
Похоже, Ник, никогда в жизни не владевший никакими материальными ценностями, совершил промашку — не учел потребностей миллионера.
— Правда, никто их не тронет. Оставь здесь. — И он протянул ему рюкзак с полотенцами и плавками.
— У меня часы стоят тысячу фунтов, — сказал Уани.
— Просто никому об этом не говори, — улыбнулся Ник.
Неподалеку от них обсыхал после купания приземистый кривоногий старик, покрытый коричневым загаром. В последний год Ник постоянно его здесь видел, то во дворе, то на бортике, то в самом пруду, но чаще всего — во внутреннем дворике, где люди в жаркие дни загорают обнаженными, лежа бедром к бедру. Морщинистое лицо его было все еще красиво: Нику казалось, что этот четкий профиль, приглаженный, в маршальской или адмиральской фуражке, так и просится на надгробный памятник. Он дружески кивнул старику, словно облеченному плотью духу-хранителю этого места, и старик сказал:
— Знаете, Джордж нас покинул. Стив мне сказал вчера вечером.
— Ох, — сказал Ник. — Очень жаль. Хотя я не знал Джорджа.
Он сразу сообразил, что «покинул» не значит «уехал на выходные», что это Джорджу понадобился надгробный памятник.
— Вы должны были знать Джорджа. — Он перевел взгляд на Уани: тот раздевался медленно, рассеянно, с паузами после каждой пуговицы, каждого носка. — Он часто здесь бывал. Всего тридцать один ему было.
— Я здесь в первый раз, — вежливо и холодно ответил Уани.