Лимеренция

Долорес Х. К.

Возможность этого приводит меня в полный восторг — вот почему требуется все самообладание, чтобы притвориться, что этого не происходит.

— Верно. Выходные на Санторини. Звучит ужасно. Просто ужасно.

Его улыбка становится шире.

— Но не сегодня, — продолжаю я, отчаянно пытаясь сменить тему. — Не обязательно устраивать частные самолеты или шикарные ужины в разных штатах. На самом деле, совсем не обязательно устраивать ужин в честь встречи с парнем. — Я думаю о Рике, который пытался заказать «Coors Light» и жаловался на размеры порций

во французском бистро.

Я съеживаюсь.

Его рот кривится.

— Значит, в местной закусочной?

Я собираюсь возразить, но порыв ветра треплет его волосы, и я временно теряю дар речи от того, насколько непринужденно красивым он в этом выглядит.

Для меня южное солнце — безжалостный противник, который обжигает сильнее, чем целует, но оно лишь смягчило черты лица Адриана, придав его бесконечно черным глазам приторно-коричневый оттенок и подчеркнув медные оттенки в его волосах.

Даже Мать-природа очарована им.

Я вздыхаю.

— Послушай, я ценю твой жест, но в нем нет необходимости. Если ты не смог понять, мои отношения с матерью… — Я роюсь в своем мозгу в поисках подходящего слова. — …сложные. Ее отделяет одно обвинение в употреблении наркотиков, алкоголя или магазинной краже от превращения моей спальни в мужскую пещеру Рика или что-то в этом роде.

Он выгибает бровь.

— Тогда тем больше причин произвести на нее впечатление.

У меня вырывается горький смешок.

— Уверена, ты уже это сделал. На это способен практически любой, кроме ее собственной дочери.

— Что ж, это шаг вперед по сравнению с моими родителями. На них никто не производит впечатления. — В отличие от меня, в его тоне нет скрытой обиды.

Вероятно, потому, что его родители поступили гораздо хуже, чем проявили некоторую апатию к его достижениям.

Прежде чем мои мысли возвращаются к дневнику и тому, что я там прочитала, я говорю:

— В любом случае, я не совсем понимаю, почему ты так стремишься проводить время с моей семьей. Ты уже знаком с моей матерью. И с Риком. Поверь мне, когда я говорю, что с ними лучше быть совсем недолго.

Адриан смотрит на ветку большого вишневого дерева, склонившуюся над нашей скамейкой и дающую минимум тени, и его губы хмурятся.

— Честно говоря, я не совсем уверен.

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Ты не уверен, почему пытаешься подвергнуть себя и меня — но в основном меня — неприятному семейному ужину, где у каждого в распоряжении будет нож для разделки мяса?

— Ну… — Его брови сводятся вместе, и я ловлю себя на том, что борюсь с желанием протянуть руку и разгладить новообретенные складки, образующиеся на его лице. — В любом другом контексте я бы не стал. Я бы не стал подвергать себя неудобному ужину из-за посредственного стейка. Я бы не стал рисковать еще более неприятным разговором со своими родителями только ради того, чтобы прилететь сюда… —

Он делает паузу, чтобы прихлопнуть муху, которая в опасной близости от того, чтобы сесть мне на плечо. — Место, которое, кажется, кишит насекомыми в разгар зимы. И худшие татуировки, которые я когда-либо видел в своей жизни. И слишком много флагов Конфедерации. Я бы не стал делать ничего из этого, если бы не ты. — Он качает головой. — Это как… импульс. Мне нужно знать о тебе все. Мне нужно увидеть, где ты выросла. Мне нужно увидеть твою семью. Мне нужно увидеть каждую часть твоей жизни — прошлую и настоящую, — пока я не буду уверен, что знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя. Это не желание. Я должен.

Его глаза излучают столько же энергии, сколько и его слова, и я открываю рот, чтобы ответить.

Затем закрываю его.

И открываю его снова.

Это похоже на то, что было несколько ночей назад, когда он стоял в моей спальне и признавался, насколько бесконтрольным он себя чувствовал рядом со мной.

Ну, вот что это такое, не так ли?

Он стремится к контролю. К пониманию. К знаниям.

Если он сможет собрать меня воедино, как головоломку, он точно будет знать, как разобрать меня на части.

Рациональная сторона меня хочет обвинить его в этом. Люди могут быть головоломками, которые нужно разгадывать, но части предназначены для того, чтобы их раздавали свободно. Одну за другой. И только со временем.

Вы их не берете. Вы не летаете через всю страну, поэтому можете пополнить свою коллекцию еще несколькими. Вы не форсируете семейные дела только для того, чтобы немного расширить перспективу.

Но на самом деле у меня тоже нет места для разговоров.

Не так давно я была той, кто стремился к контролю, к пониманию, к знаниям, достаточным для того, чтобы справиться с Адрианом. И эти фрагменты тоже не раздавались бесплатно.

— Что, если… — Я делаю глубокий вдох. — Что, если некоторые части моего тела не предназначены для близкого личного изучения?

В его тоне слышится смесь любопытства и веселья.

— О каких частях мы здесь говорим, милая?

— Уродливые части, — признаю я. — Такие уродливые, на которые даже смотреть не хочется. Такие уродливые, что ты даже не можешь заставить себя посочувствовать им.

Я не могу назвать эмоции, которые мелькают в его глазах, но его голос понижается до шепота, который, как вода, стекает у меня по спине.

— Ты думаешь, я боюсь уродства?

У меня перехватывает дыхание.

— Разве нет? По крайней мере, немного.

— Тебя пугают мои уродливые части тела? — В его голосе снова слышится эта резкость — та, которая заставляет меня чувствовать себя так, словно я в одном из тех мультфильмов, над моей головой висит пианино, и одно неверное слово — и я разобьюсь вдребезги.