Лимеренция

Долорес Х. К.

— Ты должна быть тактичной в таких вещах. Оставь немного места для интерпретации, — говорит он. — Требуется всего одна фотография, один "эксклюзивный источник", щебечущий для журнала, а затем я получаю сердитый телефонный звонок от моих родителей. — На последних словах его рот кривится в гримасе.

Верно.

Родители.

Те, у кого есть вся «логистика».

Меня так и подмывает огрызнуться,

что он не проявил такта, когда пролетел через всю страну и ворвался на встречу с моими родителями, но вместо этого я спрашиваю:

— А ты не беспокоишься о тактичности в Лайонсвуде?

Он пожимает плечами.

— Лайонсвуд другой. Люди знают, что там лучше не общаться с прессой, и мои родители мало верят слухам, которые они могут услышать о подружках или татуировках… — Его нос морщится от отвращения к последнему. — на званых обедах.

— Ну, ты мог бы сделать татуировку. Это не такой уж безумный слух.

Он усмехается.

— Я бы никогда не сделал татуировку.

Любое дальнейшее обсуждение этой темы прекращается в тот момент, когда лифт со звоном открывается, открывая отдельный вход в наш номер.

Срань господня.

Он входит.

— Ты должна простить меня за размещение. Варианты в Алабаме были довольно… — Он ставит наши сумки на бордовый шезлонг. — Ограниченные.

Я не отвечаю, слишком занятая изучением своего окружения, которое кажется каким угодно, но не ограниченным.

Люкс полностью напоминает старый склад или фабрику — высокие потолки, кирпичные стены и высокие стеклянные окна, которые пропускают в помещение достаточно естественного света, чтобы компенсировать угольно-черные светильники.

А еще к стене прикреплена картина.

Подпись: Эрик Клэптон.

Хочу, чтобы меня потянули за живот.

Я могла бы рисовать в таком месте, как это.

Вид на раскинувшийся Мобиль-Бэй прекрасен сам по себе, но если я прищурюсь, то смогу даже разглядеть несколько небоскребов в центре города, упирающихся в горизонт.

Вкратце, я представляю, что вдали я вижу не Мобиль, а другой город. Нью-Йорк, или Лос-Анджелес, или Чикаго. Где-нибудь, где полно народу и нескончаемый список дел.

Я могла бы принадлежать чему-нибудь подобному.

Я отворачиваюсь от окна, когда рывок становится почти болезненным, и тут же краснею, как пионы на прикроватной тумбочке.

Все еще склонившись над шезлонгом, Адриан наблюдает за мной с таким задумчивым выражением на лице, что я задаюсь вопросом, может ли он читать мои мысли.

Интересно, как я, должно быть, выгляжу в его глазах, пораженная теми же самыми вещами, которые он считает «ограниченными».

Если

бы только я могла прочесть его.

Я прочищаю горло.

— Тебе не стоит извиняться.

Чтобы скрыть румянец, заливающий мои щеки, я захожу в ванную. Там есть душ на полную мощность и старинная черная ванна на подставке.

— Для чего угодно. Может быть, когда-нибудь снова, — бросаю я через плечо.

Он смеется.

***

— Твои рисунки прекрасны, милая, но я должен признаться… Это не то, что я представлял, что мы будем делать в гостиничном номере наедине, — доносится голос Адриана с другого конца комнаты, откуда я знаю, что он читает на кровати.

Я бесконечно благодарна, что из-за того, что мои ноги вот так перекинуты через бортик шезлонга, он не может видеть моего лица или румянца, который сейчас окрашивает его в розовый цвет.

Я кладу карандаш на наполовину законченный набросок осенней листвы Лайонсвуда и вздыхаю.

— Я знаю, но я должна закончить с этим. Прием заявок на поступление в Пратт скоро заканчивается, а мне все еще нужно внести последние штрихи в несколько работ для моего портфолио.

Это был один из немногих плюсов трехнедельного изгнания из Мобиля — уйма времени, чтобы сесть и доделать заявку в Пратт.

Наступает пауза молчания, а затем он говорит:

— Значит, ты твердо решили поступить в Институт Пратта?

Услышав этот вопрос, я выглядываю из-за бортика шезлонга.

— Конечно. Это одна из лучших художественных школ в стране. Почему ты спрашиваешь?

К моему удивлению, он закрывает свой медицинский учебник, встает и подходит, чтобы присоединиться ко мне в шезлонге. Я пытаюсь подвинуться и освободить для него место, но он просто хватает мои ноги и перекидывает их себе на колени.

— Я просто удивлен, вот и все. Я не думал, что ты из тех, кто кладет все яйца в одну корзину.

— Ну, они не все в одной корзине, — парирую я. — Я также обращаюсь к нескольким другим. Школа дизайна Род-Айленда, Калифорнийский институт искусств, Чикаго… — Я продолжаю перечислять их палец за пальцем. — Но Пратт — святой грааль.

Его пальцы начинают вырисовывать нежные узоры по бокам моих ног.

— А если ты не поступишь ни в один из них?

Я выпрямляюсь.

— Я подаю документы в десять разных художественных школ. Я уверена, что попаду хотя бы в одну из них.

Я должна.

— Я уверен, что так и будет, милая, — соглашается он, но звучит это как слащавая снисходительность, с которой родитель может кормить ребенка с ложечки, мечтающего стать принцессой или космическим капитаном.

— Я так и сделаю, — повторяю я более твердо.

Он похлопывает меня по икре.

— Да, я уверен, что так и будет.