Лиловый

Ганнибал Аноним

– - И вот буквально этой ночью мне звонит Корвин и орет, как сумасшедший, -- рассказывала Тильда, -- я сначала никак не могла взять в толк, про какие это прыжки без парашюта он мне объясняет, пока наконец до меня не дошло, что он нашел тебя!

– - А я как раз находился в Ритире, -- вторил Корвин, -- когда коллеги мне сообщили, что какие-то пьяные приду... ну, то есть, неизвестные люди пытались совершить двойное самоубийство и прыгнули с крыши математического корпуса... и тут я приезжаю на место происшествия и вижу, как

тебя, всего в крови и осколках, выносят из здания! Я чуть не позабыл про то, что должен был интервью взять!

– - Все, больше мы тебя не пустим, -- наконец заявил Сет.
– - Выбирай: у кого из нас ты будешь жить.

– - Но...
– - начал было Леарза.

– - И никаких "но"! У тебя же по-прежнему нет своего жилья? Или ты хочешь вернуться в ксенологический? Гавин уехал, а профессор очень занят исследованиями, так что тебе там будет скучно!

Леарза вздохнул и виновато опустил голову.

– - Корвин, я не слишком обременю тебя?

– - Ничуть, -- просиял журналист.
– - Что, все-таки хочешь пожить в Ритире?

– - Ну да, чтобы облегчить жизнь Финну...

– - Ты больше всего облегчишь мне жизнь, если перестанешь мечтать про самоубийство, -- буркнул тот со своего места.

– - Я больше не буду, -- совсем по-детски сказал Леарза.
– - Извини.

***

Отправляясь в далекий путь, шагая по неизведанным тропам, человек медленно продвигается по пути времени; ему кажется, что проходят вечности, но совсем другое дело -- возвращение.

Возвращаясь назад, они перешагивали через часы, не замечая этого; беззаботно болтали, разделялись на маленькие группы, и только охотники продолжали неутомимо рыскать по все редевшим перелескам.

В эти дни Орсо Кандиано чаще всего проводил время подле молодого Теодато, попросту потому, что оба они избегали общества остальных своих спутников. Теодато беспокоился: ему совершенно не нравилось состояние их старшего товарища, а еще менее того -- угрюмые, непонятные высказывания, которые тот делал время от времени.

– - В сущности, до чего нелепо наделять конкретного человека привилегиями лишь по факту рождения, -- однажды заявил Кандиано, сердито хмурясь и глядя куда-то в сторону.
– - Все мы приходим в этот свет нагими и бессловесными младенцами. Цивилизацию, отрицающую равенство всех людей, следовало бы уничтожить.

– - Стало быть, вы отрицаете, что у каждого из нас свои таланты и особенности?
– - спросил его Теодато.
– - Что мой двоюродный брат куда лучший охотник и боец, нежели я, хотя нас связывает единая кровь?

– - Нет, господин Теодато, я совсем не это имею в виду, и вы наверняка меня прекрасно поняли, только притворяетесь. Вы и господин Виченте равны в своих правах и возможностях; пусть лучший охотник -- он, никто не мешает вам взять в руки ружье и отправиться в лес. Однако есть другие люди...

Он многозначительно замолчал; позади них

ехали их спутники, ближе всех -- о чем-то будто бы задумавшийся Витале Камбьянико, сразу за ним его жена и двое беспечно болтавших с нею мужчин. Ничего не могло быть сказано серьезного в таком положении, и Теодато тоже замолчал, потом сделал вид, что вглядывается в серебрящуюся дымкой даль.

– - Опять они ускакали черт знает куда, -- пробормотал он.
– - Оба носятся, как дикие дьяволы. Готов покляться, сегодня на ужин у нас опять будет оленина.

...В тот вечер Теодато был прав, однако близость города все-таки давала знать о себе: на следующий день охотникам не удалось подстрелить никого крупнее кролика. Наконец и вовсе шпили показались на горизонте: то были здания Централа, находившегося на взгорье у берегов реки, а пониже окружили его неказистые трубы заводов. Приключение завершилось.

Люди, проведшие в диких степях и потом в лесах добрых полторы недели, разъезжались по своим городским домам, и кто-то не уносил в себе ничего, кроме запаха костра, насквозь пропитавшего плащ, а кто-то уносил грозящие обрушиться миры.

Братья оба были встревожены изменениями, произошедшими в настроении Орсо Кандиано; они мало говорили об этом, но, не сговариваясь, принялись внимательно наблюдать за ним и с тех пор неоднократно являлись к нему с визитами, будто бы просто поболтать за чашкою чая. О чем они разговаривали, никому не могло быть известно, однако раз за разом Моро и Дандоло уходили от своего старшего друга в раздраженном состоянии духа.

Наведывались они и к супругам Камбьянико, и те были неизменно любезны с ними, особенно леди Беатриче, конечно же; муж ее в последние дни сетовал на несварение и часто бывал не в настроении.

Истинных причин братья не знали.

Витале Камбьянико был человек с рассеянным складом ума, не блиставший сколь-нибудь серьезным интеллектом, однако и дураком его назвать было бы нельзя; он быстро понял, что рогат. Конечно, не то чтобы этого не случалось раньше: он прекрасно догадывался, что его ветреная и легкомысленная женушка изменяла ему и до того, но никогда не мог точно угадать, с кем, и это не слишком злило его. Немного иначе было на этот раз; Витале Камбьянико совершенно наверняка был уверен, кого осчастливила своей мимолетной благосклонностью Беатриче.

И, будь это какой-нибудь молодой глупый повеса-аристократ, Витале Камбьянико мог бы устроить из этого светский скандал, демонстративно вызвать оскорбителя на дуэль, зная, что тот стушуется и принесет свои извинения, каким-нибудь образом избежав поединка.

Ничего подобного нельзя было и представить в отношении Виченте Моро.

Все же натура Витале требовала от него хоть какой-нибудь мести; изыскивая малейшие лазейки для того, чтобы нанести свой удар, он стал втрижды против обычного бдителен и даже мнителен.