Лихорадка
Шрифт:
— Не бросай меня больше, — шепчу я. Габриель не отвечает. Я чуть отстраняюсь, заглядываю ему в лицо. Глаза у него закрыты. — Габриель! — зову я.
— Ты умерла, — сонно бормочет он. — Я видел, как ты умираешь… — Тут его речь прерывается судорожным зевком, — … видел, как ты умираешь сотней ужасных смертей.
— Очнись! — приказываю я ему.
Я сажусь и стягиваю с него все одеяла в надежде на то, что неожиданный холод приведет его в чувство.
Габриель открывает глаза — они блестят точно так же, как у Дженны, когда она умирала.
— Тебе перерезали горло, — говорит он. — Ты пыталась кричать,
— Это не на самом деле, — убеждаю я его. От страха у меня колотится сердце, кровь леденеет в жилах. — Ты бредишь. Смотри, я же рядом!
Я провожу пальцами по его шее: она красная и горячая. Я вспоминаю, как мы целовались, держа в руках атлас Линдена, как теплое дыхание Габриеля касалось моего языка, подбородка и шеи и как внезапно мне становилось холодно, когда он отстранялся. В то мгновение все вокруг нас исчезало, и я чувствовала себя в полной безопасности.
А теперь я боюсь, что мы больше никогда не будем в безопасности. Если вообще когда-то были.
Остаток ночи проходит отвратительно. Габриель проваливается в беспробудный сон, а я заставляю себя бодрствовать, чтобы не пропустить ни одной опасности из тех, что притаились за стенами нашей зеленой палатки.
Когда я наконец погружаюсь в дрему, мне снится дым. Он вьется, изгибается, заплетается в струи и дорожки, которые никуда не ведут.
— …скорей! — говорит кто-то. — Проснись и пой, милая птичка! R'eveille-toi!
Мое плечо сжимает чья-то рука. Я резко просыпаюсь. Мадам снова говорит со своим фальшивым прононсом: согласные вырываются у нее изо рта, словно дым.
Дневной свет бьет с неимоверной силой, обрисовывая шелковые контуры ее шарфа, делая их похожими на радужные гребни ящериц и оставляя лицо женщины в тени. Вся палатка залита зеленым сиянием, оно бликами ложится мне на кожу.
Ночью Габриель снова затянул меня к себе под одеяло — его рука обнимает мою спину. Он зарылся лицом в мои волосы, и я чувствую, что его лоб покрыт холодной испариной. Я сажусь, но мое движение остается незамеченным. Габриель не приходит в сознание.
Шприц! Там, где его оставила Сирень, теперь пусто.
Мадам берет меня за руки и тянет, заставляя встать. Она обхватывает мои щеки своими пергаментными ладонями и улыбается.
— При дневном свете ты еще прелестнее, моя Златовласка.
Я не ее Златовласка. Я вообще не ее. Но, похоже, она причислила меня к своему имуществу, к своим древностям, своим поддельным драгоценным камням.
Я мысленно приказываю Габриелю больше не шептать мое имя. Я не хочу, чтобы мадам его узнала, чтобы оно срывалось с ее уст, заставляя меня переживать те же чувства, какие я испытала, когда старуха щупала цветы на моем обручальном кольце.
Она обиженно дуется.
— Ты не хочешь носить чудесное платье, которое я тебе приготовила?
Платье висит, переброшенное через ее руку. Словно сдувшийся труп, словно обескровленное тело той девицы, которая носила его последней.
— У тебя красивый свитер. Разве самой не противно, что он такой грязный? — печально спрашивает она. Мне кажется, что недовольство вот-вот отделится от ее лица и заживет своей жизнью. — Одна из малышек постирает его тебе.
Ее акцент стал теперь совсем другим: «д»
Она сует платье мне в руки, снимает с плеч меховой палантин и накидывает его на мою шею.
— Переоденься, я подожду на улице. Погода чудесная!
«Пеуеотенься, я потошту».
Когда она уходит, я быстро скидываю свитер и натягиваю платье, сообразив, что это — единственный способ выбраться из палатки. И вынуждена признать, прикосновение шелка к коже мне приятно, а палантин, несмотря на свою душную вонь, такой теплый, что я готова нырнуть в него целиком. Да, возможно, переодевание — единственный способ заставить мадам выпустить меня из палатки, но как же Габриель? Габриель по-прежнему остается в плену беспамятства. Я опускаюсь рядом с ним на колени и трогаю его лоб. Думаю, что он должен гореть, но чувствую прохладу.
— Я нас отсюда вызволю, — повторяю я.
Пусть Габриель меня не слышит, эти слова предназначаются не только ему.
Мадам отдергивает полог, цокает языком, хватает меня за запястье и тянет так сильно, что я сразу вспоминаю тот случай, когда я вывихнула руку, и брату пришлось ее вправлять.
— Не беспокойся о нем, — приказывает старуха.
Я неохотно переставляю босые ноги, не делая попыток поспеть за ней.
Едва мы выходим из палатки, две девчушки проскальзывают мимо нас внутрь и собирают мою мятую одежду. Их головы опущены, губы плотно сжаты. Я вижу их мельком, но, похоже, они близняшки. Меня выволакивают в холодное солнечное утро, небо кажется светло-голубым леденцом, будто я смотрю на него сквозь пластинку льда. Мадам хлопочет над моими волосами, от которых пахнет морской водой и веселым районом. По моим ощущениям, они тяжелые и спутанные. Старуха выглядит сосредоточенной и, возможно, недовольной. Я жду критики, но она говорит только:
— Не беспокойся об этом пареньке. — Ухмыляется. И я готова поклясться, что вижу свое отражение в каждом из ее чересчур белых зубов. — Он очнется, когда привыкнет к мысли, что тобой надо делиться.
При свете дня, без суеты и огней чертова колеса, мне видно, насколько здесь все запущено. Повсюду длинные полосы голой земли, а ржавые обломки механизмов торчат так, словно проросли из семян. Вдалеке еще один аттракцион. Поначалу я решаю, что это тоже чертово колесо, но когда мы подходим ближе, вижу металлических коней, насаженных на шесты. Кажется, будто лошадей обездвижили в тот момент, когда они пытались вырваться на свободу. Мадам говорит мне, что это называют каруселью.
Черные глаза коней наполняют мою душу болью. Мне хочется разрушить чары, которые сковали этих животных, оживить их ноги и отпустить на волю.
Мадам приводит меня к радужному шатру — самой большой и высокой палатке. Ее охраняют четверо пареньков. Они держат винтовки так, что их торсы перечеркнуты оружием наискось. Мальчишки не дают себе труда посмотреть на меня, когда мы с мадам проходим в шатер и даже когда она походя взъерошивает одному из них волосы.
Старуха отгибает полог, и внутрь проникает порыв холодного ветра, который приводит в движение находящихся внутри девиц, словно они — громадный музыкальный мобиль. Девицы ворчат и ворочаются. Большинство из них спит, навалившись друг на друга.