Лихорадка
Шрифт:
— Выступала? — повторяет Габриель.
— Не знаю… Вроде с какими-то танцами. Могло быть и хуже.
На это он ничего не отвечает. Мы оба понимаем, что именно делают здесь другие девушки.
— Должен быть какой-то способ выбраться за ворота, — шепчет Габриель. — Или…
— Тс-с! Кажется, шум возле входа.
Мы напряженно прислушиваемся, но почудившееся мне шуршание больше не повторяется. Возможно, это ветер, или же мимо пробежала одна из девиц мадам.
На всякий случай я переключаюсь на менее опасную тему.
— Как ты узнал, что я здесь?
— Какая-то
Ничего не могу с собой поделать, обнимаю его за шею и прижимаюсь всем телом.
— Я так волновалась!
Ответом становится нежный поцелуй в шею. Руки Габриеля разглаживают мои упавшие на плечи волосы. Было невыносимо лежать ночью рядом и ощущать в нем пустоту тряпичной куклы, видеть обрывки снов с леденцами «Джун Бинз» на серебряных подносах, с изгибающимися коридорами особняка и дорожками лабиринта, которые никогда не приводили меня к нему, к Габриелю.
Чувствую его тело. Это будит во мне жадность, заставляет наклонить голову, чтобы поймать губами предназначавшиеся шее поцелуи. Я откидываюсь на подушки, которые гремят бусинами, и увлекаю Габриеля за собой. Мне в спину впивается пуговица со стразами.
Дым благовоний живой. Он скользит по нашим телам. Кружащий голову аромат заставляет глаза слезиться и вызывает странное чувство. Я одновременно усталая и разгоряченная.
— Погоди, — говорю я, когда Габриель начинает тянуть лямку комбинации с моего плеча. — Тебе ничего не кажется неестественным?
— Неестественным?
Он целует меня.
Я готова поклясться, что дыма стало вдвое больше.
За стеной палатки что-то шуршит. Я пугаюсь и резко сажусь. Габриель растерянно моргает. Его рука обнимает меня, с влажных волос течет пот. С нами что-то было. Какие-то чары. Какое-то сверхъестественное притяжение. Я уверена, что иначе случившееся объяснить нельзя. У меня ощущение, будто мы вернулись откуда-то издалека.
И тут я слышу легко узнаваемый хохот мадам. Она влезает в палатку, аплодируя. Ее улыбка плавает в плотном дыму. Она говорит что-то на ломаном французском, топчет палочки благовоний, чтобы они потухли.
— Merveilleux! Превосходно! — восклицает она. — Сирень, сколько их было?
Сирень проскальзывает в палатку, пересчитывая сложенные пачкой долларовые купюры.
— Десять, мадам, — говорит она. — Остальные пожаловались, что через щель ничего не было видно.
Ужаснувшись, я слышу, как за стеной палатки ворчат и выражают недовольство мужские голоса. За занавеской из бусин различаю прорезь в палатке. Давлю крик и прикрываюсь розовой шелковой подушкой.
Габриель стискивает зубы, я кладу руку ему на колено, надеясь, что это его успокоит. Что бы мадам ни задумала, нам придется ей подыгрывать.
— Афродизиаки сильно действуют, правда? — осведомляется она, просовывая руку в фонарь, чтобы потушить фитиль большим и указательным пальцами. — Да, вы устроили хорошее представление. — Глядя прямо на меня, она добавляет: — Мужчины будут платить большие деньги, чтобы посмотреть на то, до чего не могут дотронуться.
5
«Неразлучники»,
— Они завидуют, — говорит Сирень, сжимая в зубах булавку — она пришивает рюши к белой рубашке. — Новенькая и все такое.
Мы ютимся в красной палатке. Я макаю серые перья в оцинкованное ведро с синей краской и закрепляю их прищепками на веревке, чтобы сохли. Интересно, что за птице пришлось ради этого умереть? Наверное, голубю или чайке.
Краска остается у меня на пальцах и крупными каплями падает на изношенную просторную рубашку — мое единственное облачение. Старуха не желает, чтобы краска попала на нарядную одежду.
— Нет-нет-нет! — восклицает мадам, врываясь в палатку и сотрясая ее стены. — Ты только портишь перья, девочка!
— Я же говорила, что не умею этого делать, — мямлю я.
— Неважно. — Мадам хватает меня за руку и заставляет встать. — Все равно я хотела с тобой поговорить. Сирень сама доделает твой наряд.
Сирень ворчит. Мадам поддевает носком ком земли и швыряет в нее, заставляя раскашляться прямо в рубашку с рюшами.
— В зеленой палатке для тебя приготовили ванну и платье, — сообщает мадам. — Приведи себя в порядок, я буду ждать у колеса.
Мне не без труда удается смыть краску с пальцев. Вокруг ногтей остаются голубые полоски, превращая мои руки в карандашный набросок.
Когда я прихожу к старухе, чертово колесо медленно вращается.
— В такой мороз механизму нужно прогреться, — объясняет мадам, накидывая мне на плечи вязаную шаль. — Но нам надо кое-что обсудить, — добавляет она. — А на земле нас подслушали бы.
Джаред тянет рычаг — и колесо останавливается. Нас ждет кабинка.
Мадам заставляет меня войти первой, залезает следом. Мы поднимаемся, кабинка качается и скрипит.
— У тебя замечательные лопатки, — говорит мадам. Я не могу понять, какой акцент она изображает сегодня. — И спина безупречно прямая. Без лишнего напряжения. Изысканно.
— Вы смотрели, как я переодеваюсь, — говорю я. И это не вопрос.
Она даже не пытается отрицать.
— Мне надо знать, чем я торгую.
— И чем же вы торгуете? — спрашиваю я, решившись наконец оторвать взгляд от собственного сжатого кулака и посмотреть в ее окутанное дымом лицо.
Ветер подхватывает горячий пепел, и я ощущаю его слабые уколы голым коленом. На этой высоте, вдали от устройства, которым Джаред прогревает землю, страшно холодно. Я кутаю плечи в шаль.