Лихорадка
Шрифт:
Девочка слушается, но лишь после того, как отталкивает Сирень и возмущенно фыркает.
Габриель начинает шевелиться, я настораживаюсь. Сирень, кусая губы, опять предлагает мне шприц. Я его не беру.
— Габриель?
Мой голос звучит очень тихо. Я отвожу волосы с лица Габриеля. Лоб у него покрыт липким холодным потом, а на щеках горят лихорадочные пятна. Его ресницы вздрагивают, кажется, он не может поднять веки.
В темноте кто-то вскрикивает — от боли или досады, — и пронзительный голос мадам восклицает:
— Грязный никчемный ребенок!
В
— Укол ему понадобится, — говорит она мне, спеша к выходу. — Обязательно.
— Рейн? — шепчет Габриель.
Здесь, в парке со сломанными аттракционами, лишь он один знает мое имя. Он выкрикивал его навстречу ураганному ветру, когда вокруг нас проносились обломки фальшивого мира Вона. Он шептал его в стенах особняка, склоняясь надо мной. Им он выманивал меня из дремоты еще до рассвета, пока мой супруг и сестры по мужу спали. Он всегда произносил его так, словно оно было… важным. Словно мое имя и сама я были драгоценной тайной.
— Да, — отзываюсь я. — Я с тобой.
Он не отвечает и, кажется, снова теряет сознание. Я чувствую себя брошенной, меня пугает, что он опять уходит в эту темную, недостижимую даль. Но Габриель судорожно вздыхает и открывает глаза. Зрачки снова нормальные, больше не тонут в сплошной голубизне радужки.
У него стучат зубы, он заикается, невнятно спрашивает:
— Что это за место?
Не «где мы», а «что это».
— Это неважно, — успокоительно произношу я, стирая рукавом пот с его лица. — Я нас отсюда вызволю.
Мы оба здесь чужие, но из нас двоих я лучше понимаю окружающий мир. Мне наверняка удастся что-нибудь придумать.
Несколько долгих секунд он смотрит на меня, дрожа от холода и наркотического «похмелья». А потом говорит:
— Охранники пытались тебя утащить.
— Они меня поймали, — отвечаю я. — Они нас обоих поймали.
Я вижу, Габриель изо всех сил пытается остаться в сознании. На щеке у него наливается синяк, губы запеклись и растрескались. Его так трясет, что я чувствую дрожь, даже не прикасаясь к нему.
Плотнее заворачиваю его в одеяло, стараясь изобразить кокон, в какой Сесилия укутывала своего малыша холодными ночами. Один из тех немногих случаев, когда по ее виду чувствовалось — она понимает, что делает.
— Спи, — шепчу я. — Я буду рядом.
Какое-то время он всматривается в меня: взгляд снова и снова скользит по моему лицу. Мне кажется, что Габриель собирается заговорить. Я надеюсь, он это сделает — пусть даже скажет, что это я виновата, что он предупреждал меня о том, как опасен мир. Мне все равно. Я просто хочу, чтобы он оставался здесь, со мной. Я хочу слышать его голос. Но он закрывает глаза — и снова уходит.
Дремлю рядом с ним, сон мой чуток. Дрожу, укрытая лишь влажным полотенцем, отдала все одеяла Габриелю. Мне снится хрустящее постельное белье; пузырящееся золотистое шампанское, один глоток которого согревает горло и желудок; ураганы, сотрясающие и рвущие края реальности, обнажающие кусочки тьмы, что скрывается
Из сна меня выдергивают булькающие звуки судорожной рвоты, и в первую секунду мне кажется, что я у смертного одра моей старшей сестры по мужу. Однако когда я открываю глаза, вижу, что Габриель сложился пополам в дальней части нашей палатки. Вонь от рвоты не перешибает запах дешевых духов и дыма, из-за которого тут все постоянно затянуто смогом.
Я спешу к Габриелю, сосредоточенная, с отчаянно бьющимся сердцем. Оказавшись рядом, ощущаю металлический запах и вижу, как из раны между лопатками у него течет кровь. Когда напрягаются мышцы, кожа расходится. Не помню, чтобы наши противники дрались ножами, но на нас налетели так неожиданно!
— Габриель?
Трогаю его за плечо, но не могу заставить себя смотреть. Когда рвота заканчивается, подаю ему тряпочку, он берет ее, садясь на корточки.
Спрашивать, все ли с ним в порядке, глупо, поэтому я пытаюсь рассмотреть его глаза. Под ними залегли многослойные фиолетовые тени, от совсем темных до светлых. Из-за холода дыхание Габриеля превращается в пар.
В свете качающихся фонарей за его неподвижной спиной танцуют тени.
Он спрашивает:
— Что это за место?
— Мы оказались в веселом районе у берега. Тебе что-то дали, кажется, это называется «ангельской кровью».
— Это успокаивающее, — говорит он невнятно, отползает обратно к одеялу и падает на него ничком. — У Распорядителя Вона такое было. Раньше его применяли в больницах, а потом перестали, из-за побочных эффектов.
Габриель не противится, когда я переворачиваю его на бок и укрываю одеялом. Он дрожит.
— Из-за побочных эффектов? — повторяю я.
— Галлюцинации. Кошмары.
Я вспоминаю тепло, которое растекалось по моим сосудам после урагана, вспоминаю, как не могла пошевелиться. Вон удерживал меня в сознании ровно столько, сколько нужно было, чтобы запугать. И хотя я ничего не помню, Линден утверждал, что во сне я бормотала нечто ужасное.
— Я чем-то могу тебе помочь? — спрашиваю я, подтыкая Габриелю одеяло. — Пить хочешь?
Он тянется ко мне, и я подаюсь ему навстречу.
— Мне привиделось, что ты утонула, — говорит он. — Наше судно загорелось, а берега не было.
— Исключено, — откликаюсь я. Его обветренные и разбитые в кровь губы прижимаются к моему лбу. — Я отлично плаваю.
— Было темно, — продолжает он, — я видел лишь твои волосы, погружающиеся в воду. Я нырнул за тобой и понял, что догоняю медузу. Ты исчезла.
Возражаю:
— Я-то была тут. Это ты исчез — я не могла тебя добудиться.
Он поднимает край одеяла, словно крыло, закутывая меня в него, прижимая к себе. Рядом с Габриелем тепло, и я мгновенно понимаю, насколько мне не хватало его, пока он лежал без памяти. Я закрываю глаза и втягиваю ноздрями воздух, но запах океана исчез с его кожи. От него пахнет кровью и духами мадам, их запах впитался в белую мыльную пленку, которая плавает на поверхности всех тазиков с водой.