Лица
Шрифт:
— А тебе не трудно? — тихо спросила она.
— Да, — признался мальчик. — Я выучил азбуку слепых, и когда зрение пропадет, я смогу ощущать слова. Но пока свет не померк, хочу прочитать как можно больше.
— Я принесу тебе книг, — пообещала Жени, изо всех сил кивая ему головой.
— Спасибо, — улыбнулся мальчик. — Меня зовут Джордж. Имя мне дали по американскому отцу.
— Джордж, — повторила она. По русски Георгий. — Если хочешь, я буду приходить и тебе читать.
— Очень. Я еще сам могу читать, но буквы будто в тумане.
За его спиной
— Ты мама? — спросила она Жени, по-прежнему прячась за Джорджа.
— Нет, — ответила Жени. — К сожалению, нет.
— А ты можешь мне сделать как мамочка? — ребенок решился сделать шаг.
— А как?
— Омнятиэловать.
— Обнять и поцеловать, — перевел Джордж.
Жени наклонилась и погладила ее по волосам — единственной непокрытой бинтами части головы. Сколько еще времени личику девочки придется обходиться без поцелуев? — думала она.
Настало время уходить, и Жени показалось, что в больнице она пробыла всего лишь несколько минут. По дороге обратно, в машине она спросила доктора Ортона, нельзя ли ей приходить к детям по выходным?
— В свое свободное время? — переспросил врач.
— Пожалуйста! Мне еще столько нужно узнать.
Что-то вроде улыбки промелькнуло на широком лице врача.
— Хорошо, — хрипло ответил он. — Я устрою вам пропуск.
Он высадил Жени у дома, а сам отправился к себе в кабинет, и Жени поняла, что Джилл в их первую встречу была права: доктор Ортон редко оставался без работы. Его неутомимой энергии хватало на пациентов, на хирургов, на медицинские общества, на чтение, на статьи и обучение других.
Он был предназначен восстанавливать лица и тела и умел растягивать, расширять и удлинять каждый день, чтобы урвать для своей цели лишний час.
За ужином Жени рассказала Соне и Григорию о детях Хиросимы — жертвах пагубной мутации, происшедшей задолго до их рождения.
— Война — самая страшная и долгая из всех болезней, — произнесла Соня.
Жени посмотрела на нее: Сонино собственное тело было изъедено болезнью, измучено болью.
— Ты удивительная женщина, — восхитилась она. Соня преодолеет рак силой воли. Должна.
Жени рассказала о девочке с забинтованным лицом, о Джордже, чье мужество глубоко ее тронуло.
— Бедные ребята, — кожа Сони сделалась пепельно-серой.
Жени и Григорий вскочили, отвезли ее в спальню, уложили в кровать. Позвонили врачу.
— Срочно, — бросила Жени в трубку оператору и набрала номер больницы.
Кожа Сони темнела, становилась голубоватой…
В этот час ночная сестра не дежурила.
Нехватка кислорода. Где-то был на случай удушья баллон с кислородом. Где? На глаза не попадается. В ванной? Нет, не там. Где же? Помощь нужна сейчас. Врача ждать? Нельзя. Скорую помощь? Тоже. Там в шкафу. На полу.
Жени схватила баллон, нащупала клапан и приложила маску к Сониному рту, пустила кислород… Соня вздрогнула, вобрала в себя воздух… Задышала… Сперва
— Служба скорой помощи сообщила мне — я был в машине — и тотчас бросился сюда, — объяснил врач, осматривая Соню. — Не знал, — произнес он через несколько минут, — что больная в опытных руках, — он внимательно посмотрел на Жени. — А ведь вы так молоды.
— Я учусь в медицинской школе, — сказала Жени.
— Может быть, — признал он. — К тому же у вас на плечах сидит хорошая голова, — и он пожал ее руку. Как коллеге.
19
В конце августа Жени получила письмо из Кембриджа от Дэнни. Он рассказывал, что работает над романом, что его стихотворение принято «Поэтическим журналом» и что трудиться дома одному одиноко, но вселяет силу.
«Каждый день я что-нибудь придумываю, — писал он. — И себя тоже».
Жени улыбнулась. Она представила Дэнни в доме родителей, которые поддерживали его во всем, пока он изображал на бумаге слова, и больше ни о чем не просили. Она вспомнила выражение лица Елены, когда та говорила о сыне. Как он счастлив, думала Жени. Родители любят его и поддерживают, и это позволяет Дэнни уверовать в собственную гениальность.
А был ли он гением? Конечно, он плодовит, жизнерадостен, полон всяческих идей и слов. Она почувствовала, что соскучилась. Может быть, поднять трубку и позвонить? — в Огайо, кажется, сейчас раньше по времени — и услышать его голос?
Бессмысленно, возразила себе Жени. Их отношения ни к чему не приведут.
Но как бы это было забавно, подсказывал ей другой голос.
Она вздохнула и продолжала читать.
В последнем абзаце Дэнни писал, что пересмотрел свои взгляды по поводу Хаво. «Я был глух к его сдавленным стонам, слышал только собственные слова. Знаю. Ты видела, а я нет. Но теперь понимаю, что физический недостаток служил ему поддержкой, на которую он мог опереться, когда сомневался в себе. А когда не сомневается в себе шестнадцатилетний юноша? Но это все в прошлом. Теперь ему семнадцать — мужчина в полном соку, и я готов помочь, чем смогу, избавиться ему от этой поддержки. Мои намерения распространяются так далеко, что я собираюсь заработать денег. Пожалуйста, порекомендуй хирурга».
Жени вложила письмо обратно в конверт. На следующей неделе — ее последней рабочей неделе — она посоветуется о Хаво с доктором Ортоном. А теперь настало время почитать Соне: по-русски, из рассказов Толстого.
Поначалу, снова столкнувшись с кириллицей, Жени испытала затруднения. Она говорила, как ребенок, складывающий слова из отдельных звуков и понимающий их смысл, только произнося целиком. Но на третий вечер стала читать свободно — на родном языке так же, как и на приобретенном вновь.