Лица
Шрифт:
— Вам придется попросить доктора Ортона. Может быть, он и возьмет вас с собой, — Джилл кивнула, как бы прервала разговор. — Экскурсия закончена. Не хотите начать с разборки лекарств? Там черт знает что творится.
— Конечно, — ответила Жени.
Джилл зашла через три часа:
— Глазам не верю! — воскликнула она. — Честно говоря, когда увидела тебя утром, решила, здесь что-то не так. Чуть не сказала, что ты ошиблась дверью, и здесь не дом моделей.
Жени улыбнулась:
— Мне потребуется еще час или два.
— А как насчет ланча?
— Сегодня
Джилл усмехнулась:
— Вижу, слышу, но не могу поверить. Мы закинули сеть и выловили жемчужину. Здесь куча лабораторных анализов, которые надо просмотреть, и карточки записи больных — когда сможешь.
— Хорошо, — сказала Жени. Чем больше у нее было работы, тем сосредоточеннее она становилась.
Остаток дня и последующие дни она служила командой из одного человека по расчистке завалов и восстановлению дееспособности кабинета доктора Ортона. С Джилл она встречалась редко, а врача не видела вообще — но одно за другим выполняла поджидающие ее задания.
Дома по вечерам наскоро принимала душ и поднималась к Соне, на несколько минут освобождая Григория. От изнеможения он шаркал при ходьбе ногами, безжизненные глаза ввалились и по временам начинали метаться, как у загнанной обезьяны.
— Иди поспи, — говорила Жени. — Сам едва не валишься с ног, — он совсем не обращал на себя внимания, и она подозревала, что даже забывал поесть.
На правах врача Жени приказывала ему лечь в постель. Григорий подчинялся, уходил к себе, но, выходя от Сони, она обычно заставала его в гостиной, где он без сна качался на стуле.
С Сониным лечащим врачом ей встретиться не удавалось. Поэтому Жени позвонила ему и попросила прописать Григорию снотворное или по крайней мере успокаивающее. В голосе доктора послышалось раздражение, но Жени не обратила внимания. Бессильная перед раком, она старалась облегчить страдания окружающих.
Сонин врач не сказал Жени почти ничего, отказался обсуждать радиологическое облучение и предписанную им химиотерапию. Жени закопалась в книгах, но не нашла в них ничего полезного. В четверг, когда медицинская библиотека была открыта допоздна, она рылась в подборке литературы по раку, надеясь хоть на какой-нибудь просвет — новые экспериментальные методы лечения. На чудо.
Но везде находила один и тот же скорбный приговор: костный рак приводил к летальному исходу через несколько месяцев после обнаружения. Единственное чудо, о котором читала Жени, у Сони было уже позади — ремиссия. На ранних стадиях обнаружения ремиссия могла продолжаться до пяти лет. У Сони отсрочка тянулась восемь.
Во многих отношениях надежда являлась злом. Зная, что Соне ничем нельзя помочь, Жени понимала, что милосердие заключалось в быстром конце. Но знания не могли повлиять на ее чувства, и она продолжала надеяться еще на одну ремиссию, на отсрочку, хотя бы еще на несколько месяцев, чтобы Соня снова стала сама собой, а не жертвой размножающихся клеток.
Не надеяться было нельзя. Иногда Соня оживала настолько, что пересаживалась из постели в кресло-качалку и снова начинала рассказывать Жени о тетушке Ане и дядюшке Владимире.
Она выносила Сонину утку, вытирала пот с лица. В комнате было настолько холодно, что Жени приходилось надевать теплую куртку, а Соне, похудевшей настолько, что теперь она весила всего девяносто пять фунтов, казалось постоянно жарко. Под простынями почерневшая от радиации кожа свисала складками.
Беспомощная, Жени приносила Соне ледяной чай, фруктовые соки и содовую, пыталась заставить съесть сладкие ягоды, мороженое, пудинг и йогурт, подавала таблетки точно, как было предписано.
— Хватит, — проговорила Соня в пятницу утром. — Хватит лекарств.
— Тебе нужно принимать таблетки, — возразила Жени.
— Нет. Будь что будет.
Жени умоляюще смотрела на женщину. Это нечестно. Не сдавайся. Ты мне нужна.
Она вспомнила, как Бернард рассуждал об уважении к другим. Можно ли испытывать уважение и в этом случае? Можно ли уважать желания тех, кого любишь, настолько, что позволишь им умереть? Или я слишком много думаю о себе, спрашивала себя Жени.
Она наклонилась и поцеловала съежившуюся кожу Сони, но гнев ее не унялся. И днем, стоило ей отвлечься от работы, воображение рисовало полчища клеток, прогрызающих в костях себе дорогу.
По вечерам она медленно тащилась домой, едва отрывая ноги от мостовой, боясь встретиться с разрушительной работой смерти, тень которой уже легла на Сонины черты.
Но в тот вечер Григорий улыбался. Соня сидела в спальне и протянула к ней слабые руки.
— Мне лучше. Я даже поела.
Слезы хлынули из глаз Жени.
В выходные Соня окрепла. В субботу вечером они ужинали втроем. Соня сидела за столом в кресле-каталке. Прежде чем поднять вилку, она отдыхала, но ела все и даже объявила, что «очень вкусно», хотя со смешком и побранила Бетти, готовившую с тех пор, как сама она оказалась прикованной к постели.
— Она ворует мои рецепты, — произнесла Соня, откусывая лимонный пирог. — Ну, ничего, я люблю свою готовку.
— Наверное, все кажется еще вкуснее, если работу за тебя делает другой, — поддакнула Жени, вся светясь — за много месяцев этот ужин показался ей самым радостным. Она была довольна, что попросила Пела не приезжать. Сегодня было — словно день рождения, и лучшим подарком оказалось Сонино возрождение.
На следующий день Соня отпустила сиделку. Жени не знала, как поступить: следовать указаниям Бернарда и вызвать ту снова? Но тогда Соня поймет, что уже не способна распоряжаться собственной жизнью.
Жени пошла на компромисс, задержав ночную сиделку, чья смена длилась с полуночи до восьми. Та обещала ей, что Соня не узнает о ее присутствии, если, конечно, в ней не возникнет необходимости. Недостаточная мера, но все же успокоила Жени — днем за Соней станут приглядывать другие.
Все выходные радость переполняла Жени, продолжая бурлить и в понедельник, когда она вышла на работу.