Либерея раритетов

Горай Борис

– Многое она, однако, знает, - усмехнулся полковник.

– Прелюбопытная старушка. Стул ставит у двери, чтобы сидя разглядывать в замочную скважину, что делается на площадке. Летом она, наверное, с утра до ночи у подъезда на лавочке сидит, судача с такими же бабулями, обсуждая жильцов. А зимой куда денешься?

Вот и просиживает целыми днями у двери.

– Это она тебе сказала, что старик упал, поднимаясь по лестнице?

– Она шум слышала, да еще как старик охал.

– Значит, никого не видела, кто бы мог его ударить.

– То-то и оно. Наверное, видела.

– Кого же?

– Молчит. То ли боится сказать,

то ли еще что.

По ее словам, как только старик подошел к своей двери, у нее зазвонил телефон. Снять трубку она не успела: звонки прекратились. А когда опять заглянула в глазок, у двери стоял какой-то человек. Как выглядел, не разобрала. Хитрит, по-моему. Там яркая лампочка сутками светит. Ватт на сто. Из ее квартиры вся площадка - как на ладони.

Смолянинов обошел стол, открыл сейф и, достав из него тоненькую папку,сел.

– Ну вот что, друг любезный. Отложи-ка пока другие дела и займись этим происшествием. Несчастным случаем, по-моему, тут и не пахнет. Я потому тебя и зызвал. Не обижайся. Старик этот - Ревзин, и зовут его, как ты мне забыл сообщить, Григорий Иосифович.

Так?

Ким утвердительно кивнул. Он почувствовал, что сейчас Смолянинов отвергнет его версию о том, что в Петропавловском переулке произошел несчастный случай. И не ошибся.

– Этот гражданин Ревзин был вчера вечером у меня. Сидел на том же стуле, где сидишь ты. И чувствовал он себя, как мне показалось, совсем неплохо. Тебя это не настораживает? Я собирался поручить тебе проверку его заявления. На-ка, почитай, что он сообщает, а заодно и запись нашей беседы.

II

Старик второй день почти не поднимался из кресла - ноги не слушались. Днем он не мог заснуть из-за уличного шума, а по ночам его донимали одни и те же кошмары. Едва удавалось задремать, как перед глазами появлялись великаны в мохнатых шапках, которые вытаскивали его из квартиры и волокли куда-то вверх по широким каменным лестницам.

А потом он видел себя в просторных, переходящих один в другой залах сказочного дворца. Стены были уставлены инкрустированными пластинками золота, перламутра и слоновой кости шкафами, в которых виднелись корешки старинных книг, и, хотя старик не успеаал их как следует разглядеть, он был уверен, что здесь собрано лучшее из всего написанного человечеством, и причем только оригиналы, раритеты, которыми никто и никогда не пользовался.

Старик отчаянно сопротивлялся, пытаясь прочесть названия книг. Но ничего не получалось; великаны все тащили и тащили его. Потом все вокруг вспыхивало.

От яростного, беспощадного огня беззвучно разваливались шкафы, книги потоком вытекали из них, раскрывались и тут же воспламенялись. Листы чернели на глазах, скручивались и исчезали в пламени...

В то утро Ревзин очнулся от ставших уже привычными кошмаров, едва холодное мартовское солнце заглянуло в его захламленную комнату. Оно, словно делая одолжение, осветило обломанный угол огромного старинного резного буфета, где на разнокалиберных полках и полочках хранились многочисленные кисточки, баночки с давно высохшим клеем и лаком, лоскутки кожи, обрезки разноцветной фольги и прочие материалы. Затем лучи солнца ткнулись в угол, заваленный всякой рухлядью. Ровно через четверть часа солнце скрылось за высоким зданием, недавно поднявшимся напротив окна.

В комнате снова потемнело до того, что исчезло ощущение потолка. Старик, что-то бормоча, смотрел в окно, не обращая внимания на вертевшегося у ног

и поскуливавшего Фавника - мелкого старого пса неопределенной породы, долгие, по собачьим меркам, годы носившего иронично-величавое имя мифологического божества. Через несколько минут Ревзин вновь опустился в кресло, вытянул короткие топкие ноги, откинулся на подушку и закрыл глаза. Кожа на лице чуть разгладилась, теперь он выглядел немного моложе своих восьмидесяти двух, помноженных на давнюю гипертонию и непроходящее недовольство. Он хотел немного забыться, но не мог отвлечься от раздражающей мысли о многоэтажном доме, загородившем от него жизнь за окном. А другой у него уже не существовало.

Пока был прежний заведующий реставрационной мастерской, старик Ревзин никому не мешал. На всех больших собраниях начальник областного управления культуры ставил его в пример. А после того как заведующий сменился, старый реставратор перестал устраивать новое начальство. Теперь все делалось быстро: в мгновение ока принимались и выполнялись заказы, частенько с нарушением технологии. Никто со стариком уже не советовался. Он по-прежнему работал тщательно, не спеша, как говорили в мастерской, мотал часы на минуты. Вскоре Ревзин вышел на пенсию.

Но и на улице, и во дворе ему не было места, как и больному Фавнику, не отходившему от хозяина и испуганно жавшемуся к его ногам, когда к ним приближались прохожие.

Во дворе старика донимали пришельцы из какой-то дикой, непонятной цивилизации - неопрятные, шумные, визгливые великорослые парни и девицы из соседних домов, называющие себя "неформалами". Прежде, реже выходя из дому, он их как-то не замечал. Но после того, как соседка со второго этажа переехала к сыну и оставила на его попечение собаку, с которой приходилось гулять утром и вечером, Ревзин впервые столкнулся с этой беснующейся безжалостной братией.

Он несколько раз жаловался участковому, но тому, видно, нет дела до старика. И он решил, что не пойдет в милицию, даже если узнает, что эти коронованные сальными копнами волос владыки двора собираются взорвать его старый дом вместе со всеми жильцами.

Ну и пусть их! Не случись того, что мучило его последние дни, он и не собрался бы в милицию. Но происшедшее к дворовым подросткам не относится. Это серьезнее его личных обид. "Если я не сделаю задуманного, - думал Ревзин, - испугаюсь, как боялся всю жизнь, значит, пустыми были все мои усилия доказать самому себе, что я все-таки честный человек". Вчера он еще колебался, но сегодня пойдет прямо к самому большому начальнику.

К старику опять вернулся страх: на этот раз не оставишь просто так заявление и не уйдешь, убеждая самого себя, что долг свой выполнил полностью. Придется разговаривать, и, значит, кто-то полезет в душу, в саму жизнь, тщательно оберегаемую от чужих глаз.

Но он понимал, другой возможности хоть как-то загладить свою давнишнюю вину может и не представиться.

После полудня подморозило. Ледяные колдобины, покрывшие асфальт, округлились, стали скользкими.

Идти приходилось осторожно, ощупывая ботинками в галошах дорогу. Даже клюка крепко, насколько возможно, зажатая в правой руке, не служила надежной опорой. В мешковато сидящем длинном пальто, пережившем не один пируэт многоликой моды, старик Ре.взин выглядел нелепо в многолюдном центре города. Он брел в пестром потоке людей, как выходец из тех времен, когда по мостовой катили извозчики и воздух не отравлялся запахом бензинового перегара.