Левиафан
Шрифт:
Твой отец разделял мое мнение. Мы с Ричардом мечтали о новых порядках в этой стране: когда все получат возможность в равной степени пользоваться теми дарами, что дает нам Бог, а власть будет принадлежать правителям, которые сумеют направить ее на благо людей, а не тем, у кого есть деньги и связи; и где поступками правителей руководит здравый смысл, а не вздорные прихоти одного человека, чью повозку влекут две вечные лошадки — тщеславие и ненасытная жадность. Это была надежда, которую мы позволили себе, взгляд в будущее, в котором власть тиранов над простым народом станет подобна слухам, разносимым шальным ветром, пятнышком на прошлом царства добра и справедливости.
Скорее всего, тон
62
Залив Северного моря на восточном побережье Великобритании, омывающий берега Норфолка и Линкольншира.
Вдоль обочины брел мужчина, прижимая к груди ребенка — девочку или мальчика, невозможно было понять. Спутанные льняные волосы малыша падали на его лоб и глаза. Вряд ли между этими двумя существовала родственная связь, уж очень сильно отличались они друг от друга: лицо мужчины, огрубевшее от морских ветров и соли, было темным, почти черным, а у маленького существа, которое цеплялось за него и хныкало, — бледным, как крылья ангела.
Твой отец подошел к ним, чтобы дать монету, и спросил мужчину, его ли это ребенок. Тот сперва не понял. Тогда Ричард заговорил по-французски, и моряк ответил, что младенец — найденыш. Однако в голосе этого человека слышалось столько усталости, а в глазах застыл странный испуг; и то, и другое показалось нам подозрительным. Хотя мужчина не был похож на тех проходимцев, которые используют детей, чтобы выклянчить побольше денег или одалживают младенца приятелям, чтобы и те могли получить свою долю, разжалобив богатых вдовушек и сердобольных церковников. Он был тощим, кожа да кости, взгляд тусклый и отрешенный, такое же безжизненное лицо было и у ребенка. Похоже, встреченный нами путник совсем отчаялся и уже ни от кого не ждал помощи.
Ричард предложил ему зайти в ближайшую гостиницу. Думаю, горе, которое мой кузен сам недавно пережил, вызвало у него желание узнать историю этого человека, так что он даже готов был отложить свои дела. Ричард пообещал угостить бывшего моряка элем, хлебом и сыром, а также купить свежего молока для ребенка. И мужчина согласился. Там, в гостинице, Ричард, отобрав у меня бумагу и чернила, которые я всегда носил с собой на случай, если вдруг посетит вдохновение, и записал этот рассказ.
Милтон снова кинул беглый взгляд на бумаги, лежавшие у него на коленях, а затем уставился на огонь, словно хотел вызвать из пламени образы тех далеких лет: истощенного мужчину, чумазого ребенка с льняными волосами, философа и его друга — моего отца.
— История занимательная, — вздохнул Мильтон, — но не могу сказать, что она произвела на меня впечатление. Когда мы вошли в таверну и сели за стол, стало заметно, как у нашего приятеля трясутся руки — такое бывает с пьяницами. Да к тому же от него действительно сильно пахло вином. — Мильтон помахал зажатыми в кулаке письмом. — Есть ли хоть доля правды в его рассказе? Возможно. Хотя у меня немало сомнений на этот счет. Помню,
— Мой отец забрал ребенка? — спросил я, несмотря на обещание слушать не перебивая.
Мильтон кивнул.
— Это была девочка. Ричард дал ей имя — Эстер, что на персидском и на греческом означает «звезда». Так у тебя появилась сестра. А теперь у тебя в руках оказался документ — запись истории Йоханеса Янсена и свидетельство доброты твоего отца.
Я крепко, так, что костяшки пальцев побелели, сжал чашку, которую держал в руках.
— Но она мне не родная сестра.
— Нет.
— И мы не знаем, где она появилась на свет и кем были ее настоящие родители, или…
Мильтон резко поднял голову и пристально взглянул на меня, словно расслышал недосказанную часть предложения.
— Что «или»? Скорее всего, мать Эстер была одной из пассажирок «Гульдена». Правда, существуют суеверия, касающиеся присутствия женщин на борту корабля, но женщинам, как и мужчинам, иногда приходится совершать путешествия. Так что в целом нет ничего необычного в том, что девочка оказалась на судне.
— Но путешествовать с таким маленьким ребенком? — удивился я. — Да еще, по словам Янсена, он обнаружил корзину с младенцем в капитанской каюте рядом с двумя трупами.
— Чума — не редкость на кораблях. — Мильтон пожал плечами. — Если мать девочки заболела и умерла, ее тело было выброшено за борт вместе с телами других жертв. Не требуется большого воображения, чтобы представить, каким образом девочка осталась сиротой. Не исключено, что произошла еще какая-то трагедия, но ничего, что не могло бы найти своего объяснения. Если история правдива — я не беру в расчет финальную ее часть: полагаю, всему виной выпивка, — то дело обстоит следующим образом. Янсен нашел ребенка на тонущем судне и решил спасти его. Несомненно, в самих обстоятельствах присутствовал замысел Бога. А затем, пытаясь выходить младенца, сам едва не погиб от голода. Думаю, поступок моряка заслуживает уважения.
Упоминание о чуме заставило меня на время позабыть о найденышах и пьяных матросах, в памяти вновь всплыл образ моей несчастной Элизабет. Задумавшись, я машинально перебирал бахрому на подушке кресла.
Некоторое время Мильтон молча сидел рядом.
— Что на самом деле привело тебя сюда, Томас? — наконец прервал он молчание.
Слова хлынули из меня сплошным потоком, словно река, на которой разом открыли все шлюзы. Мильтон больше не смотрел рассеянно на огонь в камине, но слушал, не сводя с меня глаз. Пока я рассказывал о болезни и смерти отца, на лице моего учителя отражались печаль и глубокое сочувствие. Но когда я перешел к остальной части повествования, Мильтон не мог скрыть охватившего его жадного любопытства.
Я выложил все: о Криссе Мур, об умерших в тюрьме Джоан и ее матери, об Эстер, о Джоне Резерфорде и, наконец, о том существе, которое я называл не-Эстер. Мильтон был поглощен историей. А я в очередной раз убедился, каким необычным человеком был мой наставник. Он не осенял себя пугливо крестным знамением, как до сих пор делали по привычке даже самые ярые поклонники Реформации, когда я описывал дьявольский голос существа, вселившегося в сестру, и его сверхъестественное знание о событиях прошлого, и даже не бормотал «господи помилуй», когда я описывал пронизывающий холод, которым веяло от не-Эстер. Милтон подался вперед и навострил уши, словно гончий пес. Видимо, порой ему хотелось перебить меня, уточняя детали, но он сдерживался.