Левиафан
Шрифт:
— Ты так говоришь, как будто тебе его жалко.
— А тебе нет?
Она качнула головой.
— Возможно, чтобы почувствовать жалость к нему, мне нужно отыскать этого демона где-то в глубине моего сердца. А так — нет. Мне жалко нас.
Я наконец собрался с духом и сказал то, что давно следовало сказать:
— Мэри, послушай, это ведь не твоя война. Вы с Генри всегда можете уйти. Я, конечно, не отпущу вас без гроша в кармане, однако вам действительно незачем оставаться здесь. Вы имеете право покинуть дом в любой момент, как только пожелаете.
— Да, в любой момент, — ответила
— Почему ты остаешься? — спросил я, разглаживая невидимую складку на одеяле Эстер и не решаясь поднять глаза на Мэри.
Мэри оторвалась от спинки кровати, подошла и накрыла мою руку своей. Прикосновение согрело меня. Мы оба молчали, глядя на наши сомкнутые руки.
Я погонял Бена, заставляя бежать бодрой рысью. Как бы мне ни не хотелось рисковать лошадью, но другого выхода не было. Каждый день моего отсутствия увеличивал опасность, которой подвергались и Мэри, и Генри, и Эстер. Вместо больших проезжих дорог приходилось пробираться глухими тропами, извилистыми и каменистыми, кроме того, они кишели разного рода бродягами и грабителями. Устраиваясь на ночлег в зарослях кустов и живых изгородей, я всегда держал шпагу при себе. Однако я не мог допустить, чтобы меня остановил военный патруль. Бумага, которую выдал Мэйнон, с его подписью и печатью, лежала у меня за пазухой, но я знал — ее может оказаться недостаточно, если какой-нибудь чрезмерно рьяный офицер начнет выяснять, почему молодой и здоровый парень не служит в армии, или того хуже — сочтет меня шпионом роялистов и прикажет расстрелять.
Мне повезло — наступила оттепель, небо очистилось от облаков, днем пригревало солнце, а ночами я почти не дрожал от холода. К концу четвертого дня я въехал в Чалфонт через северные ворота, грязный, голодный и усталый.
При этом шанс, что я не застану моего бывшего наставника дома, был достаточно велик. В наши неспокойные времена судьба частенько срывала людей с насиженных мест и уносила в разные уголки страны, словно ветер сухую осеннюю листву. Мильтон мог уехать в Лондон или даже на континент, как сейчас поступали многие.
Но мне вновь повезло. Дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина, которую я хорошо знал. Она, судя по выражению лица, тоже узнала меня. И выражение это не было приветливым. Крупная, с маленькими глазками, косматыми бровями и седыми волосами, аккуратно забранными подбелоснежный чепец, кухарка Мильтона смерила меня взглядом, полным удивления, сменившимся затем презрением такой силы, что ее мясистые щеки сделались багровыми. Я почувствовал, что тоже заливаюсь краской.
— Добрый вечер, миссис Берн, — произнес я с напускным спокойствием, — какая приятная встреча. Скажите, ваш хозяин дома?
Она продолжала молча изучать меня, отметив мой измятый костюм, забрызганный дорожный плащ и заляпанные грязью сапоги. К тому же, я был уверен, от меня дурно пахло. Я пожалел, что не умылся, прежде чем явиться сюда. Хотя, с другой стороны, миссис Берн никогда не любила меня, даже в те времена, когда я ходил опрятный и жил с ней под одной крышей. Трудно было винить ее за это. За три года, проведенные в Чалфонте, я столько раз воровал ее пироги, нарушал
— Дома, — с неохотой выдавила она.
— Не могли бы вы доложить ему о моем визите? — добавил я, видя, что миссис Берн по-прежнему стоит на пороге, не приглашая меня войти.
Кухарка с хмурым видом захлопнула дверь и отправилась выполнять мою просьбу. Я устало прислонился плечом к дверному косяку, позволив себе на секунду перевести дух. Когда дверь снова открылась, я поспешно выпрямился.
— Он не примет тебя, — буркнула миссис Берн.
Но что это, неужели нечто похожее на сожаление промелькнуло на ее грубом лице?
Я набрал воздуху в легкие, подыскивая слова, которые могли бы тронуть эту женщину.
— Скажите… скажите ему, что Ричард Тредуотер умер и что я пришел по делу… По богоугодному делу. Пожалуйста.
В первую секунду мне показалось, что она готова отказать, но потом тяжело вздохнула и чуть шире приоткрыла дверь.
— Ладно. Тебе лучше войти. Подожди на кухне. Я поговорю с ним, но ты ведь знаешь, какой у него характер.
Я почувствовал облегчение, от которого ослабели колени. Идя по коридору вслед за миссис Берн, я мысленно ругал себя последними словами за то, что так часто доставлял неприятности этой доброй женщине.
— Спасибо, — пробормотал я.
Миссис Берн рассмеялась и обернулась ко мне:
— Подожди, парень, не благодари раньше времени. Тебя все еще могут вышвырнуть пинком под зад. Он не очень-то любит возиться с дураками.
Все кухни на свете одинаковы, и каждая из них неповторима. На этой кухне царил идеальный порядок — такой я ее и запомнил. Все здесь было продумано до последней мелочи: глиняные горшки, оловянные ковшики, деревянные лопатки, медные сковородки, металлические кружки — стояли и висли на своих местах, начищенные до блеска и готовые к работе. Пол был чисто выметен — ни соринки, ни случайного комка пуха или паутины на козлах массивного дубового стола, где сейчас миссис Берн отбивала куски баранины, методично орудуя молотком для мяса.
— Он сейчас пишет, — сообщила кухарка, сделав паузу, прежде чем нанести очередной сокрушительный удар по отбивной. — Ну, ты помнишь, как это с ним бывает.
Я помнил: случалось, наш наставник по нескольку дней не выходил из библиотеки. Время от времени раздавался звонок колокольчика, и миссис Берн или еще кто-нибудь из слуг спешили на зов. Иногда, если у Мильтона не хватало терпения дождаться, раздавался скрип двери, и мы слышали голос учителя, требовавшего подать чернила или свечи.
— Еще бы, характер не переделаешь, — рассмеялся я.
Миссис Берн качнула головой:
— Это как посмотреть. В прошлом году хозяин женился.
— Мильтон взял жену?
— Да, можно и так сказать. Но она ушла.
В первый момент мне показалось, что кухарка говорит о смерти новоиспеченной миссис Мильтон.
— Умерла?
— Нет. Просто ушла.
— Ушла? Куда?
Миссис Берн пожала могучими плечами:
— Вернулась к своей родне. С тех пор он стал злой, как медведь, которого разбудили посреди зимы.