Левиафан
Шрифт:
Добравшись до финала моего повествования, я почувствовал себя истощенным, словно пашня, на которой слишком усердно сеяли, не давая земле отдохнуть. Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Голос Мильтона у меня над ухом объявил, что история чрезвычайно любопытная.
Выпрямившись, я с удивлением взглянул на учителя:
— Я в замешательстве, сэр. Вы так говорите, словно все эти дьявольские наваждения кажутся вам увлекательными.
— Признаюсь, так и есть, — произнес он вкрадчивым голосом. — Ты поймал меня на богохульстве, мой мальчик: подобные истории всегда были моей слабостью. Последовательный, хорошо продуманный сюжет, стройное изложение. Поздравляю, ты делаешь успехи.
Теперь настала моя очередь податься вперед, опираясь на подлокотники кресла.
— В таком случае, сэр, мы могли бы воспользоваться
— В наши дни частенько приходится слышать истории об одержимости, когда в человека вселяется демоническая сущность, — заметил Мильтон. — Но в прежние времена, до того, как паписты осознали, какую выгоду можно получить, проводя обряды экзорцизма, рассказы о подобных вещах не были широко распространены. Конечно, в Евангелии от Марка описан случай исцеления Христом одержимого мальчика, но тот дух был немым, просто некое присутствие зла в душе человека. Такие демонические силы, безусловно, существуют, они становятся причиной различного рода припадков, галлюцинаций, могут толкать людей на самоубийство, но чтобы демон обладал сознанием, как описываешь ты, или способностью делать пророческие предсказания — совершенно невиданное дело.
— Но у того же Марка, — возразил я, — нечистый дух признает Божественность Иисуса, не так ли? То есть он обладает неким сверхъестественным знанием и пониманием сути вещей.
— Да, — согласился Мильтон. — Но то, как этот дух, вселившийся в Эстер, ведет нескончаемые монологи, и осмысленное обращение к тебе лично… Нет, ни разу не слышал ничего подобного, если, конечно, не считать суеверных россказней папистов.
— А история Янсена, вы сочли ее абсурдом? Но что-то в ней все же похоже на истину? И монстр, которого он якобы видел? О нем вам что-нибудь известно?
Учитель помедлил. Он откинул со лба прядь блеклых волос и кивнул:
— Только в сказках и мифах. Да, там встречаются похожие образы.
— Расскажите.
— Морские чудовища начали появляться в легендах с незапамятных времен. Еще Аристотель упоминает змеев, настолько больших, что они могли пожирать коров и овец, а кости выплевывали на берег. Философ не углубляется в детали, но, похоже, то существо, что описывал Янсен — конская голова, жесткая грива, змеевидное тело гигантских размеров — имеет много общего со зверем из легенды о левиафане. Я говорю «легенды», поскольку это слово точнее всего подходит для тех историй, которые мореплаватели приносили своим слушателям, в глаза не видевшим моря. Чтобы тем легче было представить морских обитателей, известных нам сегодня как киты и акулы, рассказчики сравнивали их со знакомыми животными — лошадьми и змеями. В древности изображения этих существ появлялись на различных культовых предметах — вазах, чашах, светильниках. И все же, я полагаю, у нас нет оснований принимать фантазию за реальность. Скорее, к ним следует относиться как к поэтическим образам. И вряд ли стоит думать, будто в морях, лежащих к северу от нас, могут обитать подобные чудища.
— А что насчет Библии? Там ведь встречаются могучие звери.
Мильтон замялся:
— Ты, вероятно, имеешь в виду левиафана из Книги Иова?
— Да.
Учитель вздохнул и заговорил нараспев, цитируя по памяти библейский стих:
— «Заставляет он пучину бурлить, как котел, превращает море в горшок с кипящим зельем, светящийся след он оставляет за собой» [63] .
— Да, — повторил я.
Мильтон опять задумчиво уставился на огонь.
— Это существо, о котором я много думаю в последнее время. Мы погрузились в пучину хаоса, и образ левиафана стал для нас чем-то вроде метафорического послания, знака, если хочешь.
63
Иов 41: 23–24.
— Полагаете, нам следует воспринимать его как символ?
— Думаю — да, — тихо произнес Мильтон. — Левиафан как вестник Антихриста. Существо такой первобытной мощи, что совладать с ним можно только по воле Того, Кто его сотворил. Фома Аквинский называл левиафана демоном — демоном зависти и алчности.
Мне хотелось поспорить с моим старым учителем. Хотелось сказать, что
— Никакой реальности за этими образами быть не может.
Мильтон встрепенулся, его сонное настроение мгновенно улетучилось. Он сделался холодным и ясным, как морозное утро.
— Запомни, Томас: слово Божье — это сама истина. Нам надо лишь научиться распознавать ее.
Помолчав немного, Мильтон поднялся на ноги. Мы расположились с ним в библиотеке — просторной уютной комнате, сплошь заставленной книжными шкафами, полки которых были до отказа забиты сочинениями по истории, философии и трактатами по естественным наукам на самых разных языках. Мильтону не понадобилось тратить время на поиски — в каком уголке этого дремучего леса находится нужная ему книга, — он прямиком, словно стрела, выпущенная из лука, направился к шкафу возле окна, отпер ключом стеклянную дверцу и снял с полки толстый фолиант в тисненом кожаном переплете. Название на корешке было написано на языке, который был мне незнаком.
Вернувшись, Мильтон опустился в кресло. Казалось, поток собственных мыслей унес его далеко отсюда.
— Если, однако же, — раскрывая книгу, начал он, — мы говорим о левиафане как о мифе, и только как о мифе, существует немало аналогичных образов в иных системах верований — семя идеи давно было брошено на благодатную почву. — Мильтон листал фолиант, переворачивая страницу за страницей, пока не открылась огромная иллюстрация. Он передал книгу мне, чтобы я мог рассмотреть картинку. — Вот иллюстрация к отрывку из сочинения Беросса «Вавилонская история» [64] . Это пересказ на греческом языке, оригинал текста давно утрачен. В нем повествуется о битве Тиамат с Мардуком [65] — событие, которое, с точки зрения древних, помогло преодолеть первозданный хаос и установило порядок в мире.
64
Беросс (ок. 350 до н. э. — ок. 280 до н. э.) — вавилонский историк и астролог. Прославился сочинением по истории древней Месопотамии. Сведения о Бероссе и его сочинениях сохранились до нашего времени в отрывках, воспроизведенных рядом античных и средневековых авторов на различных языках.
65
Мардук — в шумеро-аккадской мифологии верховный бог. Тиамат — богиня Мирового океана, давшая начало миру. Она решила сразиться с Мардуком. Но тот победил Тиамат, уничтожил хаос и использовал тело богини для создания нового мира. Одним из символов Мардука является дракон Мушхуш, который сочетает признаки различных существ: голову змеи на тонкой шее, передние лапы льва, задние лапы хищной птицы, чешуйчатое тело и хвост скорпиона.
В голове у меня была совершенная путаница из имен древних авторов, чужеземных богов и героев минувших эпох. Я смутно помнил Мардука — верховное божество Вавилонского пантеона, покровитель сельского хозяйства и магии, он же несет ответственность за морские бури. Имя Тиамат мне тоже приходилось слышать. На этом мои познания в области шумерской мифологии кончались.
На рисунке был изображен Мардук — воин в блестящем шлеме, с пучком стрел в руке. Ломаные линии, окружавшие его фигуру, напоминали молнии, словно он сам источал их. Весь облик божества дышал силой и благородством. Он стоял над бурлящим морем на фоне грозовых облаков. Сходство с архангелом Михаилом было поразительным. Возле ног Мардука среди черных вод извивалась змея — Тиамат. Огромная пасть разинута в крике ярости и протеста. Тело выгибается крупными кольцами, взбивая пенные валы.
— Мардук вызывает Тиамат на битву, — пояснил Мильтон. — Он превратил собственное тело в пламя, обуздал четыре ветра и оплел богиню сетью, из которой та не смогла освободиться.
— И одолел ее?
— Согласно вавилонскому мифу — да. Подобный сюжет мы видим и в древнескандинавской мифологии: бог Тор побеждает Ермунганда, Мирового змея. А в появлении Мирового змея, — чуть осторожнее добавил Мильтон, — многие видят предвестие жестоких потрясений: воины, голод, бунт, смерть правителей.