Лето Мари-Лу
Шрифт:
Отхожу на некоторое расстояние и осматриваю рампу. Я доволен собой, хорошо вышло. Спуск не крутой, Мари-Лу сможет съехать с него сама и заехать, когда пожелает.
— Мари-Лу, иди попробуй! — кричу я.
К своему удивлению, я слышу шуршание колес.
— «Универсальная служба Адама» к вашим услугам, — говорю я, когда Мари-Лу появляется в прихожей.
Она, не меняя выражения лица, подъезжает к рампе и останавливается. Затем медленно спускается.
— Прекрасно, — говорит она и едет дальше во двор.
Она направляется к автофургону,
Куры выскакивают на улицу, как только я открываю заднюю дверь. Они топорщат перья и встряхиваются так, что пыль разлетается по сторонам.
Успех с рампой окрыляет меня. Я прохаживаюсь по дому с рулеткой Бритт в руке и огрызком красного карандаша за ухом и насвистываю. Останавливаюсь время от времени перед открытой входной дверью и любуюсь своей работой.
Во дворе парит после дождя, лучи солнца просачиваются сквозь блестящую листву, небо совершенно чистое. Мари-Лу сидит на солнышке у курятника. Я все никак не могу понять, спит она или нет, но со стороны похоже, что спит. Каждый раз, когда я бросаю на нее взгляд, она сидит все в той же позе, склонив голову набок.
Возможно, она размышляет. Скорее всего, это так, поскольку последнее время она только и делает, что о чем-то думает. У нее постоянно задумчивый вид. Видимо, она прокручивает и прокручивает в голове какие-то события. Интересно, не вредно ли это для нее? Я имею в виду, не слишком ли много для нее впечатлений? Если мысленно разговаривать только с самим собой, ничьих ответов, кроме своих, не получишь.
Мне кажется, что после купания Мари-Лу немного изменилась. Стала не такая резкая, как раньше, не такая колючая и агрессивная, а тихая и задумчивая, даже задумчивее, чем раньше.
Поэтому то, что случилось после обеда, застало меня врасплох.
Я не торопясь поднимаюсь по холму к туалету, чтобы посмотреть, сможет ли «Универсальная служба Адама» несколькими ударами молотка превратить его в туалет, доступный для инвалида. Стою, посасывая кончик карандаша, и понимаю, что все не так просто. Каменистая дорожка не подходит для коляски, да и саму кабинку не перестроишь. Речи не идет о том, чтобы положить здесь рампу, поскольку все равно невозможно подняться сюда на коляске. Кроме того, внутри мало места.
Я начинаю фантазировать: вот бы от дома до кабинки проложить канатную дорогу. К канату прицепить корзину, сажать в нее Мари-Лу и приводить в движение с помощью пусковой рукояти. Но для этого нужен стальной трос или хотя бы прочная веревка и что-то вроде колеса, в котором будет бегать эта веревка. А ее тоже нет. Но возможно, что-нибудь удастся раздобыть.
Примерно на этом месте меня отвлекает от размышлений чей-то смех, доносящийся со двора. Сначала я слышу его не сознанием и улавливаю не как звук, а как воспоминание. Вопрос: чей это голос? Мозг услужливо выдает картинку: я младше на три года, сижу на «бронзовом веке». Рядом бегает Мари-Лу. «Ты станешь художником, Адам», — говорит
Воспоминание исчезает так же быстро. Теперь я снова слышу во дворе смех. Смех Мари-Лу! А затем ее голос:
— Адам, иди скорее сюда!
Я бегом спускаюсь с холма. Не понимаю, что произошло. Мари-Лу все так же сидит в своей коляске у курятника. Она поворачивается ко мне лицом, я вижу, что она хочет чем-то поделиться, чем-то, что не может ждать. На мгновение я почти поверил, что вернулась прежняя Мари-Лу, точно как в воспоминании, который пробудил во мне ее смех.
— Что случилось?
— Это куры.
— Что с ними?
— Они вовсе не меняют оперение.
— Как так?
— Да, они прекрасно себя чувствуют. И вовсю несутся.
— Правда?
— Да. И они неслись все лето.
— Откуда ты знаешь?
Мари-Лу кивает на автофургон.
— Только не в автомобиле, а под ним.
Я слежу за ее взглядом, встаю на колени и заглядываю под фургон. Там сразу обнаруживаю большую чашеобразную яму, вырытую в земле. В яме полно яиц.
— Да тут несколько килограммов! — удивленно восклицаю я.
Мари-Лу ничего не говорит.
Лишь смеется.
Эти яйца — волшебство. Конечно, их не несколько килограммов, но двадцать пять штук — это тоже неплохо. Деревянная решетка в кладовке почти заполнена.
Волшебство в том эффекте, который они оказали на Мари-Лу. Благодаря им раскололась ее собственная скорлупа, в которой она до сих пор пряталась от мира. Благодаря этим яйцам Мари-Лу снова стала смеяться. Хотя я понимаю, что дело не только в них. Купание в коляске тоже сыграло свою роль. Оно потрясло Мари-Лу, заставило взглянуть на себя с другой стороны. Выходка Сив и Рут послужила неким пусковым механизмом.
Но, по-моему, дело даже не в купании. Долгое время смех был глубоко заперт в потемках ее души и просился наружу. Поэтому-то она и приехала.
Я стою в кухне и взбиваю четыре яйца с восемью столовыми ложками воды в пластмассовой миске. Солю, перчу и добавляю немного кетчупа. Выливаю половину смеси на горячую сковородку. Масло шипит и брызгается.
На другой конфорке я растапливаю две столовые ложки сливочного масла, добавляю горсть пшеничной муки, стараясь не засыпать всю плиту. Постепенно вливаю молоко и даю подливе закипеть, затем добавляю еще немного молока и банку консервированной спаржи.
Когда первый омлет становится золотистым, я переворачиваю сковороду над тарелкой. Омлет элегантно приземляется, я выкладываю сверху на одну половину тушеную спаржу и накрываю другой половиной. Ставлю тарелку перед Мари-Лу. Она нюхает блюдо и говорит:
— О, как вкусно пахнет! Ты настоящий повар, Адам.
— Люблю готовить, — скромно отвечаю я.
За едой мы решаем, что скоро можно сходить за грибами. После такого дождя их будет немало.
— Омлет с тушеными лисичками — это чертовски вкусно! — мечтательно говорю я.