Летающие острова

Бушков Александр Александрович

– Ах, во-от как… К сожалению? – Графиня склонилась над ним, лукаво улыбаясь, легонько провела ладонью по его щеке. – Простите, барон, ничего не могу поделать, дабы сохранить вашу невинность… Моими любовниками либо бывают, либо нет. А притворяться в глазах двора моим любовником, не будучи таковым… Подобного цинизма, крайне для меня унизительного, я в жизни не допущу. Закройте глаза. Я посмотрю в ваше мужественное лицо, потом нежно поцелую, и вы не должны думать ни о чем, кроме меня…

Сварог устало закрыл глаза. Когда к его губам прильнули нежные губы, успел подумать, что он – порядочная скотина. Но руки как-то сами собой протянулись, комкая невесомые кружева.

…Снилось что-то смутно-тревожное, бесформенно-кошмарное,

он с трудом вынырнул и не сразу вернул себя к реальности – перед глазами маячили ало-голубые узоры, и он не сразу вспомнил, где находится. Он пребывал в полном одиночестве, если не считать мраморной графини, с загадочной улыбкой протягивавшей ему кисть винограда.

А когда вспомнил во всех мельчайших и приятных подробностях, что происходило в этой милой комнатке на ратагайском ковре, то он невольно расслабленно потянулся, как сытый кот, а в голову пришла странная мысль. О том, что нонешняя жизнь в роли графа Гэйра на Таларе подарила ему среди прочих неиспытанных удовольствий еще и такое, как интимное общение с дворянками. С графинями да маркизами. Допустимо, конечно, что среди тех женщин, что дарили ему, майору воздушно-десантных войск Станиславу Сварогу, свою любовь на покинутой Земле и отыскались бы некоторые с примесью «голубой крови» в одном из генеалогических колен. У кого в конце концов, спрашивается, бабушки не грешили? Но титула никто из его земных симпатий не носил, поместьев, замков и родовой спеси не имел. И вот довелось отведать истинных, рафинированных дворянок. «Ну и что?» – можно спросить самого себя.

А то – и не случайно об этом сейчас подумалось, – что только в этот раз почувствовал он рядом с собой в постели не просто женщину, а графиню. Маргилене удавалось привносить аристократическое изящество и грациозность в любую, даже самую развратную позу. Таким образом создавая маленький живой скульптурно-любовный шедевр. Ее ласки были утончены и изысканы при предельной разнузданности. Она отдавалась с ненасытным сладострастием и тем не менее величаво.

Еще немного, майор, и ты начнешь ей гимны слагать, как те поэты, что заряжались вдохновением в объятиях Маргилены.

Сварог собрал крайне живописно разбросанную одежду, облачился, отыскал закатившийся под ковер баронский перстень. Осушил чарочку келимаса, подумал, подошел к мраморной графине и погладил ее по щеке.

– Ваш виноград прекрасен, – сказал он. – Чем больше ешь, тем больше хочется. Интересно, почему мы все такие клятые кобели, честное слово, мне стыдно, но ведь это ненадолго…

– Ты прелесть.

Он обернулся, как ошпаренный. В дверях стояла вторая графиня, живая, веселая и свежая.

– А мы тут, видите, самокритикой балуемся… – смущенно сказал Сварог.

– Вы ею всегда только балуетесь, – сказала графиня, подошла и чмокнула его в щеку. – Я весела и счастлива, как видишь. Ты меня очаровал. Отныне изволь обращаться ко мне на «ты», как подобает любовнику. На «вы» я только с теми, кто еще меня не любил, да с супругом. Ну, и с королем, конечно. Прими рапорт, мой генерал. Я послала человека к Гинкеру. Твои загадочные коробочки увязаны в мешки, а одна пребывает отдельно. Один из моих верных прохвостов, самый толковый, ждет. Исключительно толковый малый, однажды подделал вексель Банка Круглой Башни, а это надо уметь… Послушай, я умираю от любопытства.

– Пойдем, – сказал Сварог.

Когда они проходили золотисто-сиреневую гостиную, Сварог мельком бросил взгляд на включенный телевизор, тут же отвел и… вновь вернул к экрану. Более того, подошел ближе, чтобы убедиться, что ему не мерещится. Вгляделся – не мерещилось.

По телевещанию прогоняли серию очередной тянучки из жизни маркизов.

Шикарные будуары, страдающие дамы, игривые служаночки и среди всего этого… – кто б вы думали? – герцог Орк. Сначала Сварог даже подумал,

что на экране и впрямь именно герцог собственной персоной, что не знающий слова «покой» авантюрист развлекается и участием в кино. Но быстро разобрался. Нет, не Орк, но артист, очень уж на того похожий. И фигурой, и лицом, и одеждой, и манерами, такая же серьга в ухе, характерные словечки. Поэтому о простом совпадении речи быть не могло. Значит, героя сериала списывали с общеизвестного герцога. Что в свою очередь означает – популярен Орк, имеет место интерес к его персоне, какой и эксплуатируют чуткие к конъюнктуре телевизионщики. А может быть, вдруг подумал Сварог, тщеславный герцог заказал свой образ в постановке, заплатив за эту музыку? Как бы там ни было, а артист старательно копирует Орка. Вот сейчас в декорациях спальни герой, ублажив на кровати, что не помещается полностью в экран, какую-ту дамочку в золотых браслетах, уговаривает ту, расслабленную и благодарную, помочь ему в интригах против некоего короля. Что ж, вполне в духе прообраза. М-да, мало нам Орка в жизни, так добавляют и через искусство.

С тем Сварог и отвернулся от экрана.

– Ты не забыл обо мне? – очаровательно наклонив головку, улыбалась в дверях Маргилена. – Любимая постановка?

– Да нет, померещилось кое-что. Пойдем, моя радость.

В танцевальном зале стояло несколько угловатых мешков, и возле них ожидающе прохаживался дворянин, тот, самый потрепанный и задиристый.

Сварог открыл коробочку и сказал:

– Вот это – головоломка. Как по-вашему, что с ней нужно делать?

Дворянин был ронерцем и потому раздумывал не более секунды:

– Тринадцать… Пятнадцать… Ага, вот так… – Он довольно ловко стал двигать квадратики грязноватым пальцем. – Нужно их передвинуть так, чтобы цифры стояли по порядку, верно? Не вынимая?

– Совершенно верно, – сказал Сварог. – Вы сейчас отвезете мешки в лавки, где торгуют головоломками. По мешку в лавку.

– Ваша милость, лучше бы сначала выправить патент, это ж приличные деньги…

– Это долго?

– За полчаса можно справиться.

– Валяйте, – сказал Сварог. – Можете взять патент на свое имя, мне безразлично. И меня не интересуют вырученные от продажи деньги.

– Благодарю, ваша милость! Прикажете бежать?

– Стоп, – сказал Сварог. – Теперь начинается самое главное. – Он выстроил квадратики по порядку, от первого до пятнадцатого, потом поменял местами «15» и «14». – Насколько я знаю, решение задач на премию у вас обставляют так, что сжульничать невозможно? Стряпчий, свидетели…

– Верно, ваша милость.

– Найдите такого стряпчего. Пусть оформит все, как надлежит, – ну, вам лучше знать… И объявите: тот, кто вернет квадратики в прежнее положение – из этого, именно из этого! – получит тысячу ауреев золотом. Все поняли? Выполняйте.

Дворянин махнул лакеям, они взвалили брякающие содержимым мешки на плечи, и вся компания скрылась. Сварог самодовольно улыбнулся, гордый собой.

Память у него была необычайно цепкая, и в ней, словно в рыбацкой сети с мелкими ячейками, застревало превеликое множество самых разных сведений, случайно прочитанных или услышанных…

В частности – сведения, прочитанные у товарища Перельмана. Когда в семидесятых годах девятнадцатого века в США придумали эту игрушку, моментально проникшую в Европу, разразилось форменное национальное бедствие. Играли все – в городах и деревнях, на заседаниях германского рейхстага и в лондонском Сити. Хозяева контор и магазинов специальным приказом запрещали клеркам и продавцам брать в руки «пятнашку» в рабочее время. Когда за решение одной из позиций была назначена большая премия, торговцы забывали открывать магазины, крестьяне – кормить скотину и пахать, машинисты – останавливать поезда на станциях. Люди ночами простаивали под уличными фонарями, двигая квадратики.