Лестница Ламарка
Шрифт:
Марина выдержала паузу и добавила:
– Смешно? – улыбнулась. Не смешно.
Истории у нас получались короткие и маловысокохудожественные. Ко всему еще и грустные.
– Неужели никто не знает истории с продолжением и хорошим концом, – прошептала Алина Александровна и затихла. Совсем близко гортанно закричала коричневая птица, похожая на голубку, но легкая и поджарая.
Я вызвалась заполнить пробел:
– Мы тоже ездили на юг с подругами. И четыре из пяти вышли замуж тогда. Одна из подруг бегала на свидания по ночам и поломала хозяйский лавровый куст. Хозяйка, которую мы считали настоящей ведьмой, она здорово гадала на кофейной гуще, еще сказала мне: "Мне не жаль куста. Но помяни мое слово, он на ней не женится. Если девушка так себя ведет…" Мы припомнили это на их свадьбе.
– Ну и как они живут? – заинтересовалась Тамара Сергеевна, и я помрачнела.
– Моя подруга погибла через два года, ее сбила машина. Он, конечно, снова женился, но очень-очень нескоро.
– Веселенькие истории у нас складываются, – подытожила Марина. – Плохой жанр выбрали. Может, придумаем что-нибудь другое? Все высказались?
– Алина Александровна, вы решили отмолчаться, – я видела, что Алине хочется поведать свою историю, но что-то сдерживало ее. Наконец, когда третья бутылка домашнего вина почти
– Хорошо, расскажу. Сразу предупреждаю, вы мне не поверите, решите, что выдумываю, выдаю желаемое за действительное, ну да все равно.
Учительницы подчас выражают мысли расхожими фразами. Будем надеяться, что на занимательности сюжета это не отразится.
– У меня тоже случился курортный, то есть, как вы определили, пляжный роман. Он не имел продолжения, скажу сразу, да и невозможно было продолжение, но тот случай изменил всю мою жизнь. Я так и не вышла замуж. Как можно полюбить обычного мужчину после дельфина? Подождите смеяться. Я ведь даже не начала рассказа. Кто из нас в детстве не верил в иные цивилизации? У каждой они были своими. Я верила в морской народ, верила, что дельфины так же разумны, как люди, но достигли большего в своем развитии, смогли отказаться от материальных благ.
Ох уж эти учительницы! Неужели постоянное общение с подростками позволяет им всю жизнь прожить, не сходя с позиций романтизма?
Алина нервно наполнила стакан и выпила, не дожидаясь нас. Голос ее, несколько скрипучий, чудесным образом изменился, обрел глубину и прозрачность, заиграл обертонами, наполнил терраску запахом соли и водорослей.
– В то лето я отправилась со школьными подругами в их спортивный лагерь, располагавшийся в Дагомысе. Путевка мне досталась по знакомству. Спортивный лагерь только назывался так, на самом деле домик на четверых, трехразовое питание и никаких зарядок, спортивных состязаний и прочего, чего бы я не вынесла. Спорта как такового я не принимала. И плавала-то хоть с удовольствием, но вне всяких стилей, по-лягушачьи. В первый же день, едва приехав и разместившись с подругами на базе, то есть запихнув, не разбирая, чемоданы с вещами под кровать, мы отправились на пляж. Вечерело, но жара стояла несусветная, футболки промокли от пота, волосы после поезда слиплись, ноги гудели, общее ощущение нечистоты погнало нас к морю освежиться. Какое же это было блаженство – окунуться в ласковую воду и смыть дорожную грязь. Багровое солнце тоже погрузилось в воду наполовину, народу на пляже было мало, все казалось несколько нереальным, а в довершение волшебного пейзажа там, почти у самого солнца, из моря показались выгнутые черные спины. Кто-то сказал: "Дельфины". Я забыла о подругах, отличных пловчихах, между прочим, и поплыла, поплыла прочь от берега к солнцу, дельфинам. Мне казалось, я могу плыть бесконечно, могу догнать дельфинов и нырять, как они, прямо под край раскаленного светила. Вот если бы какой-нибудь дельфин подплыл ближе, мы могли бы подружиться; я опьянела от жары и морской воды. А берег тем временем удалялся. Когда я обнаружила, что берег едва различим и никого из подруг нет рядом, то испугалась, захлопала руками по воде, хлебнула воды, что называлось "хватить огурца", закрыла глаза и приготовилась утонуть. Волны, уже не ласковые, накрывали меня и гудели в ушах, когда я услышала, внутри себя: "Не бойся". Я только сильнее зажмурилась, страшась увидеть мутную зеленую плоть моря, но почувствовала, что кто-то толкает меня снизу. Вдохнула, ожидая, что вода хлынет в нетренированные легкие, – как вкусен оказался воздух. Я открыла глаза и обнаружила рядом с собой молодого мужчину. Он улыбался мне, загорелый дочерна, с круглыми черными глазами и блестевшими волосами, облепившими безукоризненной формы череп. Мне показалось, что он сказал: "Держись за мое плечо". Паника отступила. Он плыл, легко рассекая воду, я вытянулась, уцепившись за скользкое гладкое плечо, такое гладкое, что не чувствовалась работа мышц, и, к собственному изумлению, расслабилась. Когда до берега оставалось всего ничего, но дна еще не было, он нырнул и исчез. Подруги поругали меня, но не сильно, в то время никто не волновался друг за друга по-настоящему, ничего же не могло с нами случиться страшного, это очевидно. Мы отправились в домик ночевать. Что-то еще происходило, шашлычная, южная внезапная темнота, какие-то мальчишки, костер на берегу, поцелуи на соседних кроватях – я не помню ничего толком. Я думаю о своем спасителе и надеюсь встретить его наутро на пляже. Утром пришли вчерашние мальчишки, болтали и играли в карты с подругами. Его не было.
Вечером мы вновь собрались на пляж, подруги усердно целовались на берегу, опять кто-то закричал: "Дельфины!" – и я поплыла. Он почти сразу оказался рядом, мы долго плавали, и я отважилась понырять, хотя прежде не умела. Было весело и нестрашно. Я спросила: "Мы встретимся завтра?" – Он ответил: "Разумеется!" После я сообразила, что разговор происходил под водой. Или мне так показалось?
Целую неделю стояла прекрасная погода, и дельфины появлялись каждый вечер. И каждый вечер мы плавали вместе с моим безымянным другом. Меня не смущало, что я не знаю его имени, я знала больше, я знала, что мы обязательно встретимся назавтра. Я придумала себе, что Он – дельфин, превращающийся в человека ради меня. Я молчала в маленьком щитовом домике о своих морских свиданиях, а подруги недоумевали, почему не хочу выбрать никого из оставшихся мальчишек – их оказалось в изобилии, у них-то был настоящий спортивный лагерь, где на одного мальчика приходилось ноль целых одна десятая девочек. И каждую ночь на соседних кроватях с панцирной сеткой звенели поцелуи, вздохи и стоны. Я любила своего морского друга, но эти поцелуи смущали меня. "Ты никогда не обнимешь меня, почему?" – спросила я, когда мы плавали так далеко, что даже поплавки буйков скрылись из глаз. "Ты хочешь?" – спросил он, не разжимая губ, как обычно, но я услышала. И мы ушли под воду от его поцелуя. Там, под водой, он любил меня, а я удивилась, когда вынырнула – не из воды, из его объятий, – как же нам хватило воздуха. Так продолжалось еще неделю. От его любви мои глаза и губы стали темнее, а кожа белее, несмотря на палящее солнце. "Алина, можно подумать, что у тебя сумасшедший роман, – шутили подруги. – Ты прямо светишься". Если бы они знали, как правы. Но я молчала. А в конце недели он сказал мне, что не сможет прийти, то есть приплыть, завтра. "Не придешь, значит, не любишь", – ответила я, и он промолчал. Я не спала всю ночь, плакала, и даже звуки поцелуев и дрожанье пружин стареньких кроватей не могли заглушить моих слез. "Ты бредила во сне и мешала нам спать", – укорили меня подруги. А наутро на море начался сильный шторм. Еще до этого к
На следующий день – снова жара и тихое море, ни барашка на волне вдали, лишь вода мутней обычного. Кто-то рассказал, что ночью на берег выбросило крупного дельфина. Он был изранен, еле дышал. Спасатели оттащили его на глубину, может, выживет, но лодку их разбило, и сами они насилу вышли.
Еще через неделю мы уезжали, смена заканчивалась. Я ходила на море утром и вечером и днем по самому пеклу. Я плавала за буйки, ничего не боясь. Но больше не видела своего любимого. Никогда. А я приезжала в Дагомыс целых десять, нет, одиннадцать лет. Я надеюсь, что он выжил, просто обиделся на мой дурацкий каприз. Иначе не знаю, как мне жить. Разумеется, я не вышла замуж. У меня были мужчины и после этого. Нет, не "и после", он был первым, хоть сегодня не совру. Но все, что случалось после, – настолько отличалось от того, настоящего, что наутро я еле сдерживала отвращение. Прошло тридцать лет. Я надеюсь, что еще лет пятнадцать-двадцать, и мы увидимся, я приеду на море, заплыву за буйки, – Алина Александровна засмеялась несколько натужно и добавила нормальным скрипучим голосом: – Какие бывают, однако, фантазии в нашем критическом возрасте, – но глядела она в сторону моря, которого было не видно за виноградом, и мне показалось, что я слышу, как она шепчет тихо-тихо: – Подожди, любимый. Я скоро.
2. Рыбинск. Чучело лисицы
Мы кочевали из города в город, словно заметали следы. В шесть утра бежали на автовокзал или речную пристань, запихав в сумку огурцы и сыр для завтрака, а там – левый берег Волги, Романов-Борисоглебск с холмами, на каждом церковь, и пушистыми черноногими овцами. Или строгие стены Ростовского кремля, озеро Неро, такое, что зрение болит, не находя предела. Нарядная обманка Углича, пыльный, растянувшийся в длину, как собственное название, Переяславль-Залесский. Девять городов за одиннадцать дней, своим ходом, на перекладных. От монастыря к монастырю, от одного кремля к другому, от левого берега к правому. Машины, маршрутки, старенькие автобусы и современные, "Метеоры" и речные трамвайчики. Бегство. Усталость. Сопротивляющаяся векам красота храмов и неизменная желтенькая волжская вода. Вдоль шоссе грибники, продающие ведрами лисички. У каждой пристани длинные ряды лотков с богородской игрушкой, павловопосадскими платками, матрешками, финифтью. Торгуют несколько часов, пока идут туристские теплоходы, и быстро сворачиваются. Образ жизни такой, не дневной, не ночной, а пароходный. Туристов любят, как же – кормильцы, но посмеиваются над ними, чужая праздность и узаконенное любопытство воспринимаются как простоватость. Всегда и охотно подскажут дорогу, проводят. Один раз за нами полквартала бежал дворник, обнаружив, что мы не там свернули. Догнал, проводил до нужной развилки, тяжело отдуваясь, не выпуская из рук метлы. Но на рынке при случае подсунут переросший огурец – туристам для баловства, не на засолку. Все равно все не съедят.
Нас охотно пускали в музеи без билета по удостоверению творческого союза. Везде, кроме Рыбинска, где одиночные посетители насторожили смотрительницу. Да мы еще и отправились не наверх по лестнице, где картины, в том числе знаменитые ярославские портреты, а вниз, где прялки, коллекция жуков и несколько чучел зверей. Смотрительницы музея ходили за нами из зала в зал, включали свет – кроме нас, не было никого, электричество экономили и откровенно переживали, когда я задержалась у чучела лисицы, старенького, с тусклой шерстью и веселой полуоткрытой в улыбке мордой. Смотрительницам казалось, что мы смеемся над скромной экспозицией, случайные посетители, избалованные большими музеями столичные штучки. Они переглядывались и вздыхали, они так любили свой музей, они горы свернули и добились, чтобы его посещение было включено в экскурсии по городу, большие экскурсии, которые привозили теплоходы-кормильцы. Я постеснялась фотографировать. Если бы они знали, как я скучала по чучелу. Оно мне снилось. Но попробуй, объясни, выйдет еще хуже, решат, что определенно издеваюсь. Смирившись с судьбой, я повела своего спутника наверх, к портретам. Там все законно, туда забредают и туристы-одиночки, а смотрительницы включают свет в залах уверенно и несколько снисходительно – любуйтесь, у вас-то, может, и нет такого.
– Это твой город, – ворчал мой спутник, – почему ты не придумала интересного маршрута?
Это мой город, я родилась здесь. Неважно, что уехала в возрасте полутора месяцев, в паспорте такое не указывают. Приезжала на школьные каникулы каждый год, потом все реже и реже. Умерла бабушка, и приезжать стало не к кому. Я люблю этот город, хорошо знаю его, но в первую очередь помню почему-то гипсовые скульптуры в городском саду, набережную Волги да чучело лисицы. В сад водил меня дед, мы собирали желуди и кормили ими гипсовую белку. А сейчас сад пришел в запустение, скульптур уже нет, но некоторые аттракционы до сих пор держатся. Проход к реке Черемухе, слева от колеса обозрения, зарос, но и прежде спуститься было не слишком легко. В мой прошлый приезд город ветшал, ронял куски штукатурки и стекла, деревянные дома темнели, а дровяные сараи заваливались набок. Но все было на своих местах, как при бабушке и деде. Сейчас не так. Город обновляется и уже не выглядит бедным родственником Ярославля. Проспекту Ленина вернули прежнее название: Крестовая улица, застроили ее новыми домами, красивыми, но чужими для меня. А зеленый купеческий дом с причудливой резьбой сгорел. Я не знаю, куда повести своего капризного спутника, я ищу собственные привязки.
На набережной, на том спуске, куда выходит бабушкина улица, поставили новый памятник Поэту-песеннику. Красивый памятник в человеческий рост и без цоколя. Поэт облокотился о парапет, спиной к Волге, смотрит на город. С ним удобно фотографироваться, встав рядом, наверняка все так и поступают. Мне жалко, что привычный вид набережной изменился.
Мы разглядывали памятник, фотографировались и ели свои огурцы, а дедок, сидящий прямо на плитах набережной, разглядывал нас. С хитроватой ухмылкой, так положено разговаривать с туристами, он поинтересовался, что, мол, нравится? Но ответом не слишком озаботился, принялся напевно ворчать сам.