Лестница Ламарка
Шрифт:
Я не знала, что дальше. Дальше скорее всего город Борисоглебский, а это значит вставать в пять утра и бежать на вокзал к первому автобусу. Я не собиралась признаваться, что выдумала историю с Игорем, как чучело набила. Все дело в лисице. Она на самом деле часто снится. Как выяснилось, не только мне. Этому, реальному Игорю тоже, может быть, он тоже родился здесь.
3. Горелово. Короткое лето
Через два дня кончится лето.
От него уже почти ничего не осталось. Высокий желтый гелениум с коричневой сердцевиной цветет по осеннему. Ветер обрывает яблоки, бросает на кирпичную дорожку, рвет пленку на парнике у соседей. Объявили штормовое предупреждение, но дождя нет как нет. Все лето без дождя, сгорели папоротники, даже малина сгорела. Горелово. Воспоминания о лете сбиваются в кучу, как темные облака на небе, и не желают проливаться. В какую-то из ночей мы разыскивали в светлом северном небе Пояс Ориона и не нашли. Утром ездили на велосипедах на торфяные озера, купались в трех подряд, искали
Алик на пронизанной солнцем веранде говорил о жене, эмигрировавшей в Канаду, он помнил только хорошее, например как они ездили в Крым и бродили по полям, заросшим лавандой, или первый раз ночевали в свеженьком сарайчике на даче, еще без окон, с крышей покрытой наполовину. Память разумно избирательна, ведь жизнь иногда длинна, особенно летним вечером, что тянется всю ночь. Мы сидели за деревянным самодельным столиком до утра, гулять в Горелове особенно негде. Обычное садоводство, слева железная дорога, справа шоссе. Гулять только на велосипеде, но по жаре не хочется. Вспомнилась жара, разомлевшие серые вороны с открытыми клювами, поникшие листья, пересохшие пруды. Если задержаться на отдельно взятой картинке, подробности выплывают.
Алик говорил:
– Подумаешь, дни перепутались. Это что! Я тебе расскажу, как улицы перепутываются. А дни можно разобрать потом, зимой, когда под снегом все делается меньше.
Алик поэт, один из лучших в городе, но вопреки распространенному мнению о поэтах никогда ничего не выдумывает. Приключения находят его сами, наверное, они с вечера занимают очередь у подъезда и ссорятся, кто раньше пришел, и дерутся, а потому Алику выпадает порой по два, по три приключения сразу. Алик их не описывает, потому и льнут к нему приключения.
– Разговорился я тут с одним…
"Тут" может быть местом действия – в Доме творчества, в жилконторе – или временем действия – вчера, пятнадцать лет назад, но ни в коем случае не вводным словом, их Алик не употребляет.
– …вечером, – все-таки время, молчу, молчу, вот, малину ем. – И он мне понравился. Я ему тоже приглянулся, потому что он тотчас позвал меня в гости к знакомым, ребята праздновали событие. События не помню, жара на улице, как сегодня, но в городе тяжелее: асфальт спекается, пылища. Мы купили недорогого вина, закуски по минимуму, зеленых яблок на десерт и отправились. Дверь в квартиру не заперта, девочки суетятся вокруг стола, туда-сюда пустые тарелки переставляют, магнитофон гремит, как два оркестра, стульев не хватает. Выпили, съели по куску колбасы, перекурили на балконе, еще выпили. Я начинаю понемногу различать участников, и одна из девочек кажется мне странно знакомой. Чем дальше, чем больше выпиваю, тем тверже убеждаюсь, что видел ее раньше, а может, и говорил с нею. Тихонько интересуюсь у того, кто меня пригласил, что за девочка, как зовут, где учится-работает. Тот немало удивляется, поясняет, что это хозяйка квартиры и как раз ее событие мы и празднуем. Имя мне не знакомо, имя, как на грех, редкое, Варей ее звали, такое имя я бы не пропустил. Фигурка у нее была точеная и в меру пышная, где надо, волосы же рыжеватые, до пояса и пышные уж без меры. Нижние веки слегка припухшие, отчего лицо со светлыми же глазами кажется средневековым. У Симонетты Веспуччи, любимой модели Боттичелли, которую мы знаем по Венере и Весне, такие глаза.
Начинаю осторожно перемещаться, чтобы оказаться за столом с нею рядом, постоянного-то места ни у кого нет. Ребята часто встают, курят, танцуют, но я, увы, вовсе не танцор. Садятся, куда придется, народу много, тарелки-стаканы перемешались. Нахожу, что нехитрый маневр не остался незамеченным, и моя Симонетта сама подбирается поближе. "Варя, – говорю, не снижая голоса, музыка все заглушает, – мы так и не познакомились". Сам побаиваюсь, настолько знакомо ее лицо, вдруг, ошибаюсь, вдруг все-таки забыл предыдущие встречи. "Почему же? – возражает она, и сердце мое падает в смущении и растерянности, она-то меня не забыла. – Вас зовут Алик, и вы поэт". Нет, мы не знакомы, ей хватило моего имени и, надеюсь, непривычного занятия, чтобы решить, что знает обо мне достаточно, – святая простота. "Почитаете стихи?" – так просто она попросила, что отказаться я не захотел. Взялся читать Самойлова, ну не себя же, в самом деле, читать. Слушает Варя чудо как хорошо и глядит своими длинными глазами, не отрываясь, словно я бог весть какой красавец. Поблескивают ее влажные губы, поблескивают загорелые колени из-под короткой джинсовой юбки. Народ рассредоточился по углам, разбрелся на кухню, в коридор, частью ушел. За столом нас осталось человек шесть, но читал я только для нее. Читаю и понимаю, что все уже произошло. Мы с Варей, едва знакомые, отныне принадлежим друг другу, ни я, ни она не в силах изменить судьбы, да и в мыслях у нас нет отворачиваться от нее. Как же я был благодарен судьбе в ту
– Варя, я в магазин, – предупредил, и она согласно кивнула, поняла. Мы думали одинаково, ей тоже не терпелось дождаться утра, остаться со мной.
– Лучше иди вон в тот, – показала из окна магазин на перекрестке. – Возвращайся скорей, – поцеловала скользящим поцелуем, как жена, поглядела со значением. – Аккуратней там. Сетка есть?
Я посыпался с лестницы. Купил вина гостям и бутылку шампанского для нас с Варей – отпраздновать наше общее событие. Взлетел на пятый этаж, как на крыльях, дверь оказалась заперта. Я позвонил, улыбаясь, представляя, как Варя торопится на звонок из кухни и кричит гостям: "Я сама, я сама открою", – чтобы поцеловать меня лишний раз. Дверь открыла пожилая дама в фиолетовом халате. Молодой человек, вы ошиблись адресом.
Дом был точь-в-точь как Варин, под углом к магазину. Я поплелся обратно на перекресток и обнаружил, что таких домов – пять. Обошел каждый, заходил и на пятый, и на четвертый этажи, Вари нигде не было. Улицы перепутались, я не помнил, какая из них наша. Накатывалась ночь, звонить в квартиры стало неловко. Я решил вернуться наутро, искать снова. Утром меня вызвали в другой город по делам. Приехав, искал ее месяц, другой, поджидал у ближайшего метро – бесполезно, Вари не было нигде. Осенью укатил в экспедицию, а когда воротился, продолжать поиски уже не стоило. Что бы я сказал ей?
Алик замолчал, в темноте мне показалось, что он улыбается, и я удивилась.
– Подарить сюжет? – спросил смущенно, ответ ему был не нужен. Июльская ночь мягкими серыми лапами обняла нас и подтолкнула к столу. Хотелось горячего крепкого чая, чтобы перебить кислый привкус вина. Через два дома лаял рыжий пес, его не пускали домой на ночь. Электричек уже не было слышно, изредка шуршало что-то в саду, в темных кустах, стерегущих границы участка. Сладко до слез пахла припозднившаяся с цветением жимолость и жалась к освещенным окнам.
– Странно, что Варино лицо показалось тебе знакомым, – сказала я, не умея молчать долго, пытаясь перебить одуряющий ночной и сладкий запах.
– Нет, – засмеялся Алик, – как раз не странно. Потом вспомнил, что точно так выглядела Симонетта то ли у фра Анжелико, то ли у Мазаччо, ее же не только Боттичелли писал. Странно, что сразу не сообразил. В молодости-то ведь пытался красить, историю искусств изучал и прочее. В художественной школе учился.
– Надо же, я и не знала, – вежливо удивилась.
– Да говорил я тебе, говорил, ты просто не запомнила, разве все упомнишь.
Жизнь длинная. Это только лето короткое.
4. Киев. Незнакомый адрес
Хорошо, что однажды с письмом он прислал мне свою фотографию, иначе я не помнила бы его лица.
В конце июля кончилась наша институтская производственная практика, и три моих сокурсницы уехали домой, в Питер, а я задержалась на сутки – не помню почему. Из комнаты – на время практики нас поселили в студенческом общежитии, пустовавшем во время летних каникул, – нас выселили в день их отъезда. Небольшая дорожная сумка с надписью "Аэрофлот" на синем боку вмещала мои пожитки и отчет об успешном прохождении практики, подписанный замначальника строительного управления. Я сидела душным июльским вечером с сумкой под ногами посередине голого широкого вестибюля на девятом этаже общежития, почти в центре Киева. Темный вечер совсем уж собрался скатиться в ночь, внизу шумели плотные тополя, их хорошо было слышно с балкона, но на балкон ходят курить, а сигареты у меня кончились, и деньги тоже. В те усредненно-благополучные времена особым шиком казалось спустить все деньги подчистую перед возвращением, оставляя лишь пятак на метро. Билеты на поезд до Питера, тогда еще Ленинграда, но мы снисходительно цедили – "Питер", покупались заранее, чаще всего в самом Питере, и покупались "туда-обратно". Нам, третьекурсницам достаточно престижного института, такая игра в нищету заменяла общественные протесты, о которых мы все же грезили подчас, хотя "Пражская весна" застала большинство в старшей группе детского сада. Наши "мужики" могли, в конце концов, напиться и подраться, нас же после обильной выпивки неэстетично рвало в туалете. "Нищета" привлекательнее.