Лэшер
Шрифт:
Я спустился с крыльца, и мальчики помогли мне сесть в машину. Стелла тут же вскарабкалась ко мне на колени, едва меня не задушив и пребольно придавив атрибуты моего мужского достоинства. Тут к машине подошла Карлотта, до сих пор стоявшая в отдалении, в тени дубов.
– Ты поможешь ей? – спросила она, устремив на меня суровый и презрительный взгляд.
– Разумеется, помогу, – заверил я. – Заберу ее из того дома, где с ней так плохо обращались. Все, что случилось, просто ужасно. Почему ты не рассказала мне раньше?
– Я не знала, стоит ли, – проронила Карлотта, и лицо ее, и без того хмурое, стало еще более
– Быть может, она ошибается. Поехали, Ричард.
Машина рванула с места и с бешеной скоростью помчалась по Сент-Чарльз-авеню. Из-под колес столбом летели пыль и мелкие камешки. Наконец Ричард – по своему обыкновению резко и неожиданно, – затормозил на углу Сент-Чарльз-авеню и Амелия-стрит.
– Мне необходимо своими глазами увидеть эту чердачную затворницу, – пробормотал я себе под нос. Внутри у меня по-прежнему все клокотало от ярости. – А потом я разберусь с этим мерзавцем Кортландом. Пусть только покажется мне на глаза, я ему голову оторву.
Стелла помогла мне выбраться из машины. От возбуждения она буквально прыгала на месте. То была ее постоянная привычка, которая в зависимости от моего собственного настроения казалась мне то очаровательной, то несносной.
– Посмотри, Джулиен, милый, – воскликнула она. – Вон туда! Она в окне чердака.
Вне всякого сомнения, Майкл, вы не раз видели этот дом. Он стоит по сей день, столь же незыблемый, как и сама Первая улица.
Разумеется, мне тоже случалось проезжать мимо, хотя, как я уже упоминал, ни разу нога моя не переступала порога вражеской обители. Я не знал даже, сколько именно Мэйфейров живет под этой крышей. С моей точки зрения, этот особняк в итальянском стиле отличался излишней помпезностью и, я бы сказал, надменностью, хотя, бесспорно, был красив. Подобно моему собственному дому, он был построен из дерева, отделанного под камень. Фасад его украшали колонны, внизу дорические, наверху коринфские, парадная дверь располагалась в углублении, а в стороны расходились два восьмиугольных крыла с закругленными итальянскими окнами. При всей свой тяжеловесности и некоторой неуклюжести, здание, должен признать, отличалось своеобразным изяществом. В целом дом был недурен, хотя, конечно, не шел ни в какое сравнение с моим.
Услышав слова Стеллы, я немедленно поднял взгляд к чердачному окну.
Несмотря на то, что стекла в нем были двойными, мне показалось, я слышу биение сердца девочки, устремившей на меня пристальный взгляд. Я различил лишь бледное личико и копну спутанных волос. А потом в стекло ударило солнце, и видение исчезло.
– Это она, она. Наша бедняжка Рапунцель! – воскликнула Стелла и, хотя девочка отошла от окна, принялась приветственно размахивать руками: – Эви, дорогая, мы пришли тебя спасти. Твоему заточению конец!
Тут на крыльцо выскочили взбешенный Тобиас и его сын Оливер, младший брат Уолкера, совершенный тупица, если только в этом мире существует совершенство. С первого взгляда трудно было определить, кто из этой парочки придурков отец, а кто сын. Оба пребывали в одинаково глубоком маразме.
– Почему вы держите ребенка на чердаке? – спросил я, не тратя времени на приветствия. – Отвечайте, действительно ли девочка является дочерью Кортланда? Или это очередная наглая ложь, которую вы измыслили, дабы нарушить покой моей семьи?
– Ты
Я услышал более чем достаточно. Решив прервать затянувшийся монолог Тобиаса, я двинулся вверх по ступенькам. Оба старых идиота, отец и сын, бросились мне наперерез.
Я остановился и произнес, громко и отчетливо:
– Приди, мой Лэшер. Очисти мне путь.
Тобиас и его отпрыск в ужасе подались назад. Стелла бросила на меня изумленный взгляд. Но ветер прилетел незамедлительно. Именно так случалось всегда, когда дух был мне особенно нужен, когда уязвленная моя гордость требовала его помощи, а усталая душа почти не надеялась на отклик. Стремительный порыв, прошумев в кронах деревьев, мощным рывком распахнул передо мной дверь дома.
– Спасибо, дух, – прошептал я. – Ты помог мне сохранить достоинство.
«Я люблю тебя, Джулиен, – произнес безмолвный голос в моем сознании. – Но я хочу, чтобы ты покинул этот дом и оставил в покое всех, кто здесь живет».
– Этого я сделать не могу, – возразил я.
Переступив порог дома, я оказался в длинном коридоре, темном и прохладном, по обеим сторонам которого располагалось множество дверей. Стелла не отставала от меня ни на шаг, я слышал, как скрипят половицы под ее ногами. Оба старых болвана, отец и сын, истошно вопили – по всей видимости, рассчитывая поднять переполох среди прочих обитателей дома. Из всех дверей начали выглядывать бесчисленные Мэйфейры. Все они визжали и испуганно квохтали – ну не дом, а настоящий птичий двор. Ветер меж тем шумел в кронах дубов. Тревожный шелест листьев проникал даже в коридор.
Кое-кого из домочадцев Тобиаса мне доводилось встречать в Ривербенде, да и остальных я тоже так или иначе знал. Когда все они столпились в дверях, Тобиас вновь попытался остановить меня.
– Прочь с дороги, – бросил я, подходя к старой дубовой лестнице. То была массивная лестница с широкими ступеньками. Площадки между этажами украшали помутневшие от времени витражи, которые заставили меня на несколько мгновений остановиться. Стоило мне увидеть, как: свет проникает сквозь желтое и красное стекло, я вспомнил о соборе, и он, как когда-то прежде, отчетливо предстал перед моим внутренним взором. Ни разу за все годы, прошедшие после поездки в Шотландию, меня не посещали столь яркие «воспоминания».
Я чувствовал, что дух здесь, рядом со мной. Изрядно запыхавшись, я добрался наконец до верхней площадки.
– Где вход на чердак?
– Здесь, здесь, – закричала Стелла и, схватив меня за руку, потащила в небольшой коридор. Там я увидел узкую лестницу, ведущую к чердачной двери.
– Эвелин, спустись к нам, дитя мое! – позвал я. – Прошу тебя, Эвелин. Я слишком стар, чтобы подниматься по такой узкой крутой лестнице. Выйди к нам, девочка. Не бойся меня. Я твой дедушка. И я пришел, чтобы забрать тебя отсюда.