Лёшенька. Часть вторая
Шрифт:
– Царица Небесная, заступница! И как же теперь? – ахнула мать.
– Не знаю, сестрица Вера.
– Хоть бы оставили, не помирать же с голоду деткам…
Константин, пряча глаза, в которых поселилась тревога, раскурил самокрутку и сказал:
– Дураки будут, ежели закроют. Кузня-то денег приносит, неужто лишняя копейка мошну тянет?
Яшка так и обмер: как же его планы пойти к дяде Косте в ученики, выходит, лопнули? Он хмуро ковырял заусенцы на пальцах и морщил лоб. Вот завсегда так, только размечтаешься о чём-нибудь хорошем, так судьба
Но, к счастью, вскоре пришла утешительная новость: кузню и кузнеца оставляют, даже разрешают взять ученика. Радостный Яшка готов был ехать сию минуту, но мать удержала:
– Куда торопишься? Завтра вместе поедем.
Она пересмотрела его одежду, надставила лоскутками рукава старой рубахи: поносит и такую, чай, не жених ещё; подлатала дырочки на куртке, выстирала штаны и исподнее.
Как там Яшку встретят?.. Фенечка-то девка добрая, а вот маменька ейная… Так, поди, и ходит к дочке свои порядки наводить. Хотя говорят, потише стала, как Иван домой воротился.
На другое утро отправились в Андреевку сразу после чая, оставив Полинку домовничать.
– Чужих в дом не пускать, щи в печке стоят, ватрушка – в суднавке, – дала мамка последние указания.
– Да знаю, знаю… А Варю можно позвать?
– Варю можно.
Яшка запряг Вишенку в лёгкий тарантас, купленный совсем не дорого у Михаила Ивановича. Хороший всё-таки человек Михаил, жаль будет, если его конюшню… как там… национализируют. Пока как будто не трогают, хотя кто его знает…
Яшка, задумавшись о чём-то, всё смотрел на острые ушки и тёмную гриву лошади и вдруг сказал:
– Вот бы Вишенка жеребёночка нам родила, да мам? Здорово было бы: две коровы, две лошади в хозяйстве, как у Ульяна Петровича.
Мать рассмеялась, поправляя по привычке косынку. Она лишь недавно сняла чёрный вдовий платок, повязав белый и, заметив взгляды детей, устремлённые на ее голову, сказала с виноватыми нотками в голосе, что в тёмном очень жарко.
– Да, хорошо будет с двумя лошадушками. Может, услышит нас Господь, и принесёт Вишенка жеребчика.
Яшка как наяву увидел жеребёночка-сосунка, такого же тёмного с вишнёвым отливом, как Вишенка, с тонкими резвыми ножками, с коротенькой щёточкой гривы… И цокнул языком: эх, здорово! За этими приятными мыслями и дорога стала короче, вот и дом Константина показался.
Крупный рыжий пёс чутко дремал у калитки. Услышал шум, вскочил, хвостом завилял – узнал, рыжая морда! В окно выглянула Матрёна, увидела гостей и лицом помрачнела – мать это сразу заприметила, – но тут же улыбнулась и затянула нараспев:
– Здравствуйте, гости дорогие! Веруша, Яшенька, заходите в избу… Лёша, отгони кобеля, ступить, зараза, не даёт.
Матрёна говорила без умолку, зорко поглядывая на Яшку с узелком в руках.
Константин? Да в кузне, где ж ему быть… Феня с отцом в поле ушла, а она, Матрёна, с дитями сидит. Кто ж ещё поможет дочке единственной, как не родная мать?
Близняшки, игравшие на полу с тряпичными
– Господи, выросли-то как, не узнать! – ахнула мать.
Вынула из корзины два пирожка с картошкой и протянула девочкам. Те торопливо поднялись с пола и подбежали за угощением, семеня маленькими ножками. Девочки были очень похожи друг на друга, на первый взгляд и не отличить. Сходство ещё больше подчёркивали одинаковые холстинковые рубашонки, украшенные яркой тесьмой.
– Сколько им, Матрёш?
– На Покров два будет…
Пока Матрёна возилась с самоваром, сестрёнки сложили матери в подол своих кукол с пуговичными глазами, объясняя словами и жестами, что одна кукла – это Лиза, а вторая —Таня. Лизутка бегала споро, перебирая маленькими ножками, а Танюшка сильно прихрамывала на больную ступню.
– А что это, Вера, Яшенька с узелком? Ай собрался куда? – спросила Матрёна, перетирая полотенцем блюдца и чашки.
– Да куда… к Константину в ученики приехал, – осторожно отозвалась мать, ладонью разглаживая на столе клеёнку с пышными розанами. – Школу закончил, рукомеслу надо-тка учиться.
Матрёна пошла рваными красными пятнами и принуждённо засмеялась:
– А и правда, рукомеслу обучится – не пропадёт.
Хоть и ласково говорила, а глазами недобро зыркала, руки нервно двигались, переставляли без надобности вещицы на полочке. Яшка поднялся, потянулся за картузом:
– Я к дяде Косте…
– Иди, сынок, мы с Лёшей только вечером назад поедем.
Закипел самовар. Матрёна разлила чай, пододвинула тарелку с пряженцами. Мать посмотрела на румяные лепёшки и вспомнила:
– Не чутко, не собираются ли из развёрки (так она назвала развёрстку) за хлебом приехать?
– Не, не чутко… Да сейчас-то зачем ехать, ещё не жали, не молотили – брать нечего. Вот к Покрову, может, нагрянут… Ой, как я тогда испужалась, душа в пятки ушла! Мы с Иваном хлебушек-то в курятнике припрятали. Они туды и не сунулись, но всё равно боязно было. Четыре мешка забрали, а могли и больше… Коська в кузницу зерно увозил, там, грит, тоже не искали. А у вас-то как?
– Да тоже взяли… Своя мучица вышла вся, покупала… Умолота ждём. Ох дорого, хлебушек-то золотой нынче. – Мать отхлебнула из чашки, украдкой поглядывая на Лёшу, играющего с девочками в углу комнаты.
Он сводил и с усилием разводил светящиеся ладони, словно они были намагничены.
– О-о-о! – задохнулись от восторга близняшки, потянулись, прикоснулись пальчиками.
Лёшка приложил руки к больной ноге Танюшки. Ладони закололо, но он закусил губу, не одёрнул. Таня скривила ротик, скуксилась и захныкала.
– Больно? Перемогись, потерпи, – уговаривал мальчуган.
И она словно поняла, зажмурилась, вцепилась ручонками в свою куклу. Резво побежали по ладошкам искры, вливалась сила в искривлённую, напряжённую пружинкой Танюшкину ногу. Лёшка растирал её, надавливая на нужные точки то в одном месте, то в другом.