Лесь
Шрифт:
Три пары изумлённых глаз смотрели на него некоторое время, а затем на глазах у всех начало появляться понимание, а затем и тень заботы. Чувство артельной справедливости отозвалось громким голосом.
— Геньо самому не следует, вероятно, ничего делать, — неуверенно сказал Лесь. — Но что-то очевидно, следует все же сделать…
— Обидели человека, — вздохнула Барбара.
— Сам напросился, — с неудовольствием сказал Каролек. — Ведь он же показывал тебе те снимки? Так что, солгал тебе?
— Выходит, соврал, — ответил Януш. — Вообще-то говоря, у них была такая мысль немного
Некоторое время все задумались, стараясь разрешить проблему.
— Ты должен взять все назад, — сделал вывод наконец Каролек.
— Я-то согласен, только как?
— Ну, разумеется, не письменно, — решительно сказала Барбара. — Ты же обругал его устно, поэтому не должен его письменно реабилитировать. Только устно.
— Резонно, — вдруг с запальчивостью сказал Лесь. — Ты его облаял, так? Теперь ты должен сделать противоположное.
— Натурально, противоположное, но это должно касаться лишь тех людей, которые это все слышали, — добавил Каролек с неменьшим энтузиазмом. — Кому ты говорил об этом?
— Только вам и никому больше.
— Ну, так это касается ещё Стефана и Влодека. Они тоже должны здесь присутствовать. Подскочите кто-нибудь к ним, пусть мчатся сюда.
Быстро привели Влодека и Стефана, сказали им о решении опровержения мнения о Геньо и постановили, что все должно произойти официально и торжественно. Януш влезет под стол и на четвереньках троекратно громко огласит, что Геньо очень хороший человек, а в промежутках он будет лаять.
С момента опубликования результатов конкурса директор бюро отложил навсегда своё намерение посетить психиатра. Радостное потрясение показалось ему совершенно достаточным лекарством на умственные расстройства, которые возникли из прошедших опасений и боязни. Атмосфера в бюро как бы подверглась очищению, обрадованный персонал приобрёл новые силы, здоровье и не показывал больше никаких отклонений от нормы. Даже Лесь вёл себя как общепринято, хотя в его случае отклонения от нормы были бы оправданными и понятными. Натура художника имеет свои требования.
Директор бюро в значительной мере пришёл в себя и без сопротивления и опаски мог входить во все комнаты учреждения, не чувствуя желания забаррикадироваться в кабинете, если издалека доносились какие-нибудь громкие звуки. Непонятные сцены, которые раз за разом потрясали его психическое здоровье особенно в служебные часы и после работы, теперь не составляли опасности, и он не предчувствовал больше ничего.
Он собрал со стола официальные документы, которые хотел обсудить с персоналом, и направился в комнату архитекторов.
В момент, когда он приближался к ним, до него донёсся непонятный отголосок, как будто лай. Но его мысли были заняты проблемами осмотра местности, где должен быть построен туристический комплекс, и поэтому не обратил никакого внимания на этот настораживающий душу звук. Просто он подумал, что где-то поблизости находится собака, после чело открыл дверь, посмотрел и остолбенел.
Вокруг стола, вытянутого на середину комнаты,
— Гав, гав, гав! — хрипло лаял он басом. — Геньо не скотина и не свинья! Гав, гав, гав!..
— Три раза, — буркнула предупреждающе кто-то из остальных особ.
Директор не пытался даже отгадать, кто. Если бы под столом гавкал Лесь, потрясение было бы намного меньше. Деятельность Януша неуклонно указывала на то, что это что-то заразное, расширивалось неуклонно и, противореча всем успехам и достижениям, никого не минет…
— Геньо не скотина и не свинья! — выл Януш решительно и с удивительным акцентом. — Гав, гав, гав! Гав, гав, гав! Гав, гав, гав!..
Директор бюро ослабевшей рукой захлопнул страшные двери. На подгибающихся ногах он возвратился в кабинет. Ему вдруг припомнилось, что в детстве он был слабым и худым. Он схватил телефонную книгу, медленно открыл её и с усилием нашёл там слово: «Врач»…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПУТЬ К СЛАВЕ
Коллектив архитектурного бюро пополнился новой единицей рабочей силы.
Импонирующее количество заказов, а также вдохновенный энтузиазм директора, решительно стремящегося к удовлетворению потребностей общества, привели к тому, что сроки снова стали поджимать, персонал бюро удваивая и утраивал свои усилия, стараясь проделать массу работы.
Директор бюро удостоился чести быть вызванным для беседы к одному из официальных государственных мужей, откуда он вынес глубокое волнение и возвышенное настроение, которые задержались в нем надолго. Не менее надолго образовалось в его душе убеждение, что количество работ не только не уменьшится, но и даже возрастёт.
Поэтому к работе был привлечён ещё один сотрудник. Им оказался некий иностранец, родственник совершенно нерешительного князя, горячо рекомендованный тем же официальным лицом. Директор бюро охотно пошёл навстречу и принял предложение устроить на работу вышеупомянутого иностранца, втайне надеясь, что таким способом его слава перейдёт рубежи отечества, и не только его отечества, но и границы лагеря стран демократии. Он не был смущён даже тем, что понять друг друга им не удалось, но на первый взгляд иностранец произвёл на него самое выгодное впечатление.
Такие же лишь оптические впечатления выпали на долю и всего коллектива бюро, поскольку иностранец не знал польского языка. В самой ничтожной степени и на очень низком уровне он знал английский. В бюро, куда он был приглашён на работу, два сотрудника говорили по-французски, два — довольно неплохо по-немецки, все знали английский примерно в том же объёме, что и иностранец, но его родного языка — датского — не знал никто.
Б довершение ко всему, новый работник носил какое-то удивительное имя, безумно трудное для произношения. Почти целый час Барбара, Каролек, Лесь и Януш, бросив все дела, пытались выговорить это имя правильно, с датским акцентом, повторяли «Бьерн» на все лады, стараясь безуспешно произнести имя молодого человека с мягким выражением лица и с голубыми глазами.