Лепрозорий

Вайа Ариса

Тренировки, полные боли и отчаяния, так сильно вымотали кошку за десятилетия, что она смирилась и с львицей. И лишь тогда смогла действительно ее услышать, почувствовать мощь тяжелых звериных лап, ощутить дикое единение с самим миром, отпустить и себя, и ее. Маска треснула, но об этом знала одна лишь Химари. И она совершенно не понимала, как ей быть дальше – и просто жила, следуя воле Самсавеила. Боль выжгла все, оставив только слепую веру и смирение.

Кошка с полной самоотдачей пыталась освоить ту силу, которая в руках Ясинэ сметала все на своем пути. Тайком училась в подземельях,

но результатов не было совершенно никаких. Глаза из серых стали лиловыми, в волосах залегли пунцовые пряди, но больше не изменилось ничего.

Когда Ясинэ узнала о попытках Химари самой стать одной из шисаи, то решила помочь. Тигрица сказала, что кошке не хватает эмоций, она слишком глубоко прячет все свои чувства и страхи. Одна лишь гордость пылает в кошке в полную силу, но это — не то чувство. Лишь неконтролируемая ярость срывает все оковы, и мощь, пропитывающая сами горы, разливается по всему телу, наполняя его нечеловеческой силой. Но полный самоконтроль не давал Химари сорваться с цепи, и Ясинэ махнула на это рукой — овладеть силой Самсавеила удается немногим, и только те становятся шисаи.

***

Ясинэ умирала в окружении всех своих конэко и куно. Даже шисаи поднялись из тайного, скрытого в толще горы, храма, чтобы проститься с великой тигрицей.

Кошка, наконец, добилась своего. Но она не знала, что забрала последнюю жизнь тигрицы. Отказывалась верить и не могла простить себя за то, что желала такого исхода. Поверженная Ясинэ с все тем же беспокойным пауком, теперь ютившимся у нее в ладонях, лежала на руках сына и тяжело дышала.

Тигрица хрипло попросила оставить ее с кошкой одних. Все повиновались, сказали последние слова благодарности, и ушли. Хайме тронул Химари за плечо, словно подбадривая, и направился к себе. А кошка села возле умирающей госпожи.

— Сольпуга моя, ты смогла найти в себе источник силы Самсавеила, — горькая усмешка исказила тигриное лицо. — Гордись, моя девочка, теперь ты — тридцать третья шисаи вместо меня. Твой шантаж удался.

— Простите. Я не знала, что это ваша последняя жизнь — кошка избегала встречи с тускнеющими глазами госпожи Ясинэ. — Я бы ни за что... простите.

Ясинэ крепко сжала ее руку в своей и притянула к себе.

— Отрекись от Хайме, слышишь? От семьи! Брось своих волчат! И мои священные клинки будут твоими! Я отдам тебе свое кимоно, свою броню, свои яды! Все оно будет принадлежать одной лишь тебе. Ты станешь сильнейшей в истории шисаи, когда отбросишь оковы семьи. Я не смогла, мой сын слишком дорог мне. А ты, я знаю, ты сможешь, моя сольпуга, — глаза тигрицы наполнились слезами.

Химари наклонилась к полосатому уху своей госпожи. Все ее тело трепетало, сердце вырывалось из груди, своим стуком заглушая весь мир.

— Ни за что, старая карга, — прошептала Химари, ладонью ударяя по солнечному сплетению Ясинэ, и лиловое пламя пронзило грудь тигрицы насквозь. Сердце Ясинэ остановилось. Паук свернулся на ее ладони и умер в то же мгновение.

***

Теперь Химари стояла перед храмом Ясинэ совсем одна. Мужа она потеряла. Волчат давно похоронила. Родных детей лишилась.

Ни семьи, ни дома.

Никаких оков.

— Сбылось твое проклятье, ушастая перечница! Я заслужила

твои дары! — процедила Химари сквозь зубы, распахнув двери храма.

Люцифера молча последовала за ней.

#20. Прошлое, которое прошло

Мгновеньями Он виден, чаще скрыт.

За нашей жизнью пристально следит.

Бог нашей драмой коротает вечность!

Сам сочиняет, ставит и глядит.

– Я помню себя живым. Я помню себя настоящим. Я помню тебя – Создатель, - тихо шептал он в пустоту.

Голос его растекался по кристальным стенам и тонул в тишине.

– Я бесконечные годы рвался из твоего ада, бежал из безумия, что ты мне уготовил. Всем нам. Я готов был рвать цепи, сковывающие меня, не дающие мне быть выше, смотреть зорче, видеть истину. Я искал способ вырваться из колеса мучений. Но я был лишь спицей его, и меня швыряло волей твоей. Меня бросало на камни, кружило в пучине, выматывало и изламывало.

Тихий шепот озера, лижущего кристальный берег, грустно вторил его словам.

– Я искал выход из твоего колеса, искал способ сломать темницу, вырваться в ничто и навеки забыться. Мне было нечего терять, и мое отчаяние жаждало пустоты и вечной нерушимой темноты. Где я буду свободен от тебя, от твоих глупых игр в нелепую, жестокую жизнь. Я так устал.

Он замолчал, едва слышно простонал и разразился смехом, будто кашлем.

– Я сломал твое колесо, что распяло всю мою жизнь. Я вырвался из твоей темницы, что не давала мне даже вздохнуть. Я разрушил то, что ты уготовил мне. Я освободился, достигнув вечного ничто. Истины, о коей мечтал. И тогда ты нашел меня. И пустота вокруг вмиг стала конечной, осязаемой, ужасающей.

Он качнул головой, и лиловая пыль посыпалась в его волос.

– Как был ты зол. Как ненавидел меня. Как был… напуган? – он усмехнулся кончиками губ. – Ты кричал в белоснежной пустоте, ты швырял в меня свою ярость, не давая опомниться. Ты лгал, что создал мир – вечную бесконечную игрушку для меня, для нас. Ты лгал, ибо она была лишь твоей попыткой к бегству… Я вопрошал, а ты отвечал, гневаясь на меня все сильнее. Ты не мог понять, как посмел я отвергнуть твой подарок, как посмел я желать пустоты.

С глухим щелчком кристальное яблоко сорвалось с ветки и, ударившись оземь, рассыпалось на тысячи осколков.

– Я учил тебя, каким должен ты быть. Я кричал, ненавидел, указывал, спорил. Ты долго слушал. Я укорял тебя в гордости, я просил показаться мне. И ты вдруг спросил – какой ты есть. Я искал твой образ в памяти по голосу, пытаясь дать тебе внешность по подобию своему же. Я определил твое естество, как сумел. И ты явился мне в точности таким же. На троне, в белоснежных одеяниях, седобородым старцем посреди пустоты. Глаза твои смеялись надо мной, но ты словно чего-то ждал. Я словно должен был что-то сказать. И я сказал. Признался, без капли лукавства, что ненавижу созданный тобой ад, театр избалованного Бога. Ты отвечал, что любишь твое творение. Мы спорили вечность.