Лепрозорий
Шрифт:
— Дай перевязать раны и пойдешь к ней, — картавый грубый голос раздался у ног. Мужской. Откуда в женском храме мужчина? Точно, ее выкинули за ворота, а он подобрал неудачницу. Химари подняла глаза на того, кто заботился о ней так неохотно. Взгляд отказывался фокусироваться, но она смогла разглядеть спасителя. Резкие черты лица, высокий лоб, волосы, собранные в тугой хвост, белые тигриные уши.
— К ней? — непонимающе просипела Химари, горло словно было набито песком.
Кот рукой указал через заросли роз. Туда, где в свете полной луны тигрица шисаи молча избивала
– Но я не хочу, — Химари откинулась на свернутую под головой циновку и посильнее зажмурилась.
Все казалось сном. И мужские руки, в мозолях и ссадинах, перетягивающие ее ступню; и густой аромат роз, наполнявший легкий и прятавший остальные запахи; и однообразный шепот воды в нескольких метрах от нее. А безумная тигрица была словно венцом всего происходящего. Ее белая, исполосованная шрамами кожа отливала бледно-сиреневым цветом под луной; свободные штаны венчались поясками на лодыжках; грудь, туго перебинтованная, казалась вровень с ребрами; черные длинные волосы были собраны в пышный пучок и подвязаны алой лентой. Лицо было в следах дневного плотного макияжа, лишь стерты губы, а через левую щеку шла кровавая рана, наскоро стянутая нитью. Это не было сном. И Химари завороженно смотрела на тигрицу, наносящую манекену страшные раны, отчего плитка под ее ногами покрывалась сеном все больше. Маленькие ноги с черными подушечками били яростно и, казалось, озлобленно. Химари думалось, что на месте боевой куклы шисаи представляла ее саму.
Химари поднялась на локтях, вдруг явственно осознав, что хочет быть такой же. Такой же сильной, такой же гордой. Не думать о том, что она лишь пушечное мясо, расходный материал. Жить тем, что она — на вершине мира, и вся вселенная заботится о ней. Кошка посмотрела на руки, перевязанные даже по пальцам, что не разглядеть былых ран, крепко сжала кулаки. Если она очнулась не за воротами, как это обычно бывало, а у послетренировочной ванны, значит, еще есть шанс. Или это чудовищная издевка. Настолько чудовищная, что так похожа на правду.
— Готово, иди, — поверх перевязок кот одел ей широкий сапог, затянул ремешки. — Потом в храме, когда вернешься, справа у дверей увидишь подстилку — теперь ты спишь там, — он помог ошарашенной кошке подняться, ловко подхватив ее за плечо.
— Так я принята? — стоило ему лишь сделать шаг в сторону дверей, как она цепко схватила его за рукав кимоно.
— Она — твоя госпожа. Спроси у нее, — ответил кот, силой разжал ее тонкие пальцы и оттолкнул руку. Не позволяя снова коснуться его, резко развернулся и ушел.
Дверь за ним хлопнула гулко, выдавая тигрице, что кошка свободна. Химари сглотнула подступивший к горлу ежистый ком. Она запомнит его! И глаза цвета синего льда, и сжатые в линию губы, и грубые руки, и длинные собранные в хвост волосы. И даже едва уловимый аромат горького шоколада.
Собравшись с духом, кошка направилась к тигрице, которая теперь танцевала, словно летала над полигоном, завершая тренировку.
Дохромав до своей госпожи, Химари склонила голову и зажмурилась, что было сил. Шисаи остановилась и подошла к ней почти вплотную.
—
— Почему? — кошка боялась посмотреть на шисаи.
— Я увидела в тебе сольпугу, этого мне достаточно.
— Сольпугу? — Химари недоуменно посмотрела на шисаи, и только тут заметила, что то, что казалось ей лентой, на деле было мохнатой лапой огромного, с тарелку, паука. Он, перебирая алыми конечностями, собирал выбившиеся локоны своей хозяйки в прическу. Заткнул последнюю прядь и сел в свое гнездышко из черных, как смоль, волос, лишь пушистые лапы торчали снаружи. Кошка сглотнула, чувствуя, как немеют виски и кончается в легких воздух.
— Меня зовут Ясинэ. Я — настоятельница одиннадцатого храма Самсавеила, и одна из тридцати трех шисаи, охраняющих его тайны. Тренировки ты начнешь на рассвете. Хайме сказал, где ты спишь? — переобувшись в несуразные гэта, шисаи засеменила к парадным дверям.
Хайме, его зовут Хайме.
— Да, — Химари тут же кивнула и попятилась, пропуская тигрицу.
Все внутри кошки трепетало. Это снится ей! А если не снится — она станет шисаи, чего бы ей это не стоило. Она превзойдет свою госпожу.
***
Руки Химари были изуродованы бесконечными тренировками, ноги тряслись от боли, тело горело. А сколько раз она ломала белый, с кисточкой, хвост. Сколько раз сама Ясинэ таскала ее за него, осыпая проклятьями. Но кошка знала — все было не зря. Она жила в своих мечтах стать лучшей шисаи. Она дышала своей фантазией, опьяненная боями и изяществом своей госпожи. Ей больше не о чем было мечтать.
Лук был тяжел, тетива, впиваясь в израненные пальцы, дарила нестерпимую боль, руки дрожали от перенапряжения. Но кошка стояла перед мишенью и одну за другой тянула стрелы. Звон спускаемой тетивы отдавался, казалось, даже не в куполе тренировочного храма, а в самой голове, отчего становилось дурно. Пока не кончатся стрелы — она будет стрелять! Упадет — продолжит на коленях.
— Моя сольпуга, — мурлыкающий, с нотками издевки, голос послышался над головой.
Химари подняла глаза на балкон. Госпожа Ясинэ стояла, опершись о перила, и разглядывала ее. Кошка, мгновенно среагировав, сложила лук и поклонилась в пояс.
— Ночь на дворе, а ты шумишь, — вкрадчиво, свысока бросила настоятельница.
— Простите, госпожа. Днем я не смогла выполнить норму, но я выполню ее.
— Ты уже ее выполнила, иди спать, — тигрица фыркнула и похлопала рукой по балкону.
— Да, моя госпожа. Но я останусь, моя госпожа. У меня еще тренировка с бо, моя госпожа, — кошка поклонилась еще ниже.
— Я проверю завтра.
— Я не подведу, моя госпожа!
Ясинэ ушла. Химари глянула ей вслед и заметила такую редкую улыбку на губах госпожи. О, она стоит этих мук!
Химари прошла через настоящий ад тренировок, и все ради одного единственного дня, самого важного выбора в ее жизни. Госпожа Ясинэ должна была отобрать из пару сотни конэко всего десять, достойных стать куно, защитницами тайн Самсавеила и слугами трех шисаи храма.