Лепрозорий

Вайа Ариса

Не знаю — в чем моя вина! Молю — ответь мне: что случилось?

Люция торопливо шагала по краю огромного кратера-полигона на вершине горы. Заходящее солнце уже не попадало сюда, скрывая маршала и девочку в полумраке. Ева бежала следом, шугаясь от каждого шороха. Она хотела взять Люцию за руку, но та была слишком занята своими мыслями и выдергивала ладонь из тонких пальцев паучонка.

Маршал вспоминала Алису — мимолетные видения посещали ее, оставляя отпечаток детских криков и смеха, лязга мечей и глухих ударов сапог. Стоило лишь солнцу зайти, как сейчас, а толпа ангелов уже билась с будущими охотницами. И было здесь место и горю, и обидам, и торжеству силы. Охотниц

травили жестоко — неудачные эксперименты, у которых не выросли крылья. «Будьте благодарны», — кричали им крылатые дети, — «что вас не убили». Еще бы тут не было вражды. Хотя на деле они были равны. Дети, собранные со всей империи, оторванные от родителей, которых заставили забыть. Они могли бы вырасти полузмеями, полубыками, полуоленями и даже полумедведями, но жизнь распорядилась иначе. И кому-то достались крылья, навсегда стерев иные животные признаки. А кому-то не повезло, не повезло настолько, что они выжили, но в своих краях уже стали чужими.

Каждый вечер Люция с Алисой хвастались мечами — кто какой украл. Настоящие! Стальные! Острые! Совсем не деревяшки для тренировок. Они дрались на клинках и кулаках. Под улюлюканье и крики, под охи, ахи, слезы. Они ненавидели друг друга, а толпа только распаляла.

Сколько было споров и ненужных слов, призванных раздраконить друг друга, похлеще уколоть, заставить встрепенуться и всерьез захотеть чужой крови и боли. Они наивно думали, что обманывают своих воспитателей, сбегая из казарм посреди ночи. Считали, что их крики и вопли не слышны. Полагали, что хмурые врачи в госпитале верили сказкам про упавших с кроватей детей. Но все Магистры прекрасно понимали, откуда берутся порезы, рваные раны, сотрясения и переломы. Они не смотрели сквозь пальцы — они именно этого и ждали от будущих ангелов и охотниц. И сами забывали мечи в столовой, сами оставляли на полигоне аптечки с бинтами и перекисью, а когда дети перегибали палку — просто разгоняли их, как строгие учителя. И ждали, что на рассвете те соберутся снова, чтобы выцарапать друг другу глаза и похвастаться новым украденным оружием.

Сейчас этот полигон был пуст, и Люция даже помрачнела. Их поколение — прыткое, ловкое, хитрое, озлобленное, сильное — уходило в прошлое. После войны детей больше так не воспитывали.

Они прошли весь полигон и свернули, не дойдя до выхода. Люция нырнула в щель между камнями, усмехнулась, вспоминая, как детьми они толпой забивались в туннель и бежали в казармы. О, как же громко кричали им вслед! Проклинали, обещали устроить взбучку, вот только догнать чертят не могли — для взрослых ангелов туннели были узковаты.

Люция знала каждый поворот на ощупь. Выйти можно было как в казармы, так и к столовой. Еву нужно было спрятать, и Люция выбрала второй путь, ей еще предстояло спускаться в тюрьму. Дорогу она помнила — они часто бегали подразнить заключенных, сомнений быть не могло — Химари с самого начала отправили туда по ее же приказу. Вся тюрьма была для одной лишь кошки, других узников перевели, чтобы исключить любую возможность побега. Люция свернула на первой развилке налево.

Как ни боялась Ева, но никто не напал на нее сзади и не задушил в темноте. Люции дорогу освещал необычный фонарь — лиловый, в изящной стеклянной коробочке и с кованым кольцом в виде крыльев. Мерур все твердил, что мечтает о таких же, но баловать себя дорогими лампами не рискнул, а тут они висели на каждом углу. Люция медленно кралась по коридору, вслушиваясь в шорохи. Дважды им пришлось столкнуться с дежурными сторожами, крылатые заменяли охотниц, и от этого фурии было гораздо проще с ними управиться. По крайней мере, Люция работала быстро — стреляла и оттаскивала трупы в темные углы.

Паучонок утерла нос рукавом большой, на вырост, куртки — Люция купила у конюха вместе с лошадью и сапожками. Обувь

была впору, в куртке хотя бы тепло, а сама лошадь, вываренная в колбасу, хранилась в мешке на плече Люции. Еве было больно вспоминать об этом. Люцифера бросила ее у нодьи, а сама ушла. А когда вернулась, Ева устала рыдать и давно уснула. На утро ее ждали вещи и ультиматум – либо она едет верхом, либо остается в лесу одна. Ева бормотала, что передвигаться на лошадях не этично, но прекрасно понимала, что выбора у нее просто нет.

За неделю в дороге руки и ноги паучихи высохли и окрепли – их снова покрывал черный прочный панцирь. Но страх, что Люция действительно может бросить ее – окончательно поселился в душе.

Люция остановилась, когда узкий туннель, по которому они шли, закончился просторной залой с множеством ходов. Единственная дверь слева от узла дорог была украшена старыми потрескавшимися колоннами из дерева с вырезанными изображениями крылатых. Ева остановилась, чтобы разглядеть их, но Люция распахнула дверь и за плечо затянула паучонка внутрь.

Кристальная лампа осветила неуютное помещение с деревянной мебелью. Можно было различить стойку у стены, покрытую толстым слоем жирной пыли, ряды столов и стульев.

— Останешься здесь, — Люция кивнула Еве на стол в дальнем углу. И девочка молча пошла туда, осматриваясь в пахнущей старостью и ветхостью столовой.

По стенам были стенды для мечей — деревянные горизонтальные палки с выщербленными выемками под рукояти. Ева провела по одному из них рукой и почувствовала пальцами бугры неухоженной древесины. Больше ничего интересного не было. Только пустые лампы под потолком, пыльные столы, грязные, как будто мохнатые, плиты пола.

Люция захлопнула дверь и ушла, не сказав больше ни слова.

Ева осталась одна. Она жалела, что не осмелилась спросить Люцию, вернется ли та. Даже не набралась смелости вчера, чтобы наконец выяснить, куда они идут. И позавчера. И неделю назад. Все, что Еве удалось узнать, так то, что Люция была настоящей крылатой – из тех, что действительно умеют летать. До чего это взбудоражило паучонка! Она буквально засыпала фурию вопросами, как это — летать? Не страшно? А пегасы такие же жуткие, как лошади? Почему же Люция не улетела с острова? Но фурия отмахнулась тогда, мол, кроме острова ничего и нет в этом мире. Некуда лететь, да и запрещено. Совсем ничего нет? Почему нельзя? Кто запретил? Куда крылья делись? Но ответа не было, только щелбан по лбу и раздраженное «Отстань». Люция пугала Еву, и она чувствовала себя ненужной. Вроде та и не обижала, но в то же время игнорировала, словно паучонок для нее — пустое место. Может, даже бросит здесь?

Ева села в угол и облокотилась на холодную стену, выщербленную в скале. Затем стала неспешно наматывать паутину между четырех пальцев — виток за витком, стараясь не сделать ни единой ошибки. Сперва ей хотелось спросить у паутины, вернется ли Люция за ней? Но поняла, что не готова к ответам. Ведь если увидит в паутине картину, то своими же глазами сделает ее более вероятной. И теперь, слыша даже в ушах, как колотится сердце, она плела и плела. Спрашивала про прошлое Люции. Ей было безумно страшно, но что может быть сильнее детского любопытства?

Она закончила плести и паутина задрожала, растянутая на пальцах.

Болезненная девочка рыдала в голос посреди сырой и грязной комнатушки. Протяжно звала на помощь, захлебываясь слезами, била по полу крохотными кулачками, разбивая в кровь. Стальная решетка, заменяющая одну из стен, открылась, и вошел ангел. Свет за его спиной рисовал белый ореол вокруг его силуэта. Он подошел к девочке и взял на руки.

— Тише, малышка, — прошептал он, поглаживая ее по хрупким плечам.

— Где Мур? — плакала она, руками цепляясь за нежные пепельные перья и ворот хлопкового халата. — Где Мур? Где?