Лента Мебиуса
Шрифт:
Справедливости ради надо сказать, что как бы мы ни принижали серединную часть Истины, в постели все-таки зарождается новая жизнь, источник страданий нового человека, которому предстоит пройти безрадостный путь от рождения к смерти, уже достаточно подробно описанный выше… Путь, который до краев заполнен дурацкими, так называемыми вечными, вопросами о смысле жизни и в котором полностью отсутствуют ответы на них… Путь, который выше по этой причине было предложено вообще не рассматривать.
Теперь остановимся поподробней на понятии постели. О, постель! Пою тебе гимн, восторженную песнь плотской любви, в сравнении с которой все симфонии мира дерьмо!
О, постель, колыбель бессмысленности! Именно там происходит таинство, в результате которого возникает то, что является вершиной абсурда – человек! Там, в темном, душном и тесном пространстве между двумя беснующимися телами, в закутке, пропахшем потом и раскаленной спермой, зарождается новая жизнь…
В темной влажной пещере, вместившей в себя все, – и Вселенную со всеми ее потрохами, бесчисленными галактиками, черными дырами, красными и белыми карликами, солнцами, лунами и планетами, и коротенькую, как икота, историю человечества, с его загадочным и алогичным появлением и близящимся Страшным судом, которого никто не боится, – зарождается новая жизнь, ценнее которой все-таки нет ничего на свете…
К этому моменту будущий король почувствовал, еще немного и его яйца охладятся до такой степени, что дальнейшим приятным размышлениям придется предаваться, полеживая на больничной койке.
Покидая гостеприимное временное прибежище, оказавшееся столь плодотворным в плане раздумий о смысле бытия, Самсон еще успел пожалеть, что рядом с канавой в этот момент не оказалось письменного стола с настольной лампой, записной книжкой и хорошо отточенным карандашом, чтобы он мог записать свои бесценные мысли, а также припозднившихся прохожих, лучше какой-нибудь усталой женщины с сыном, которая указывая сухим пальцем на Самсона, назидательным тоном сказала бы: вот, не будешь слушаться, и тебя ждет такая же судьба, окажешься в грязной яме, как этот несчастный… Знала бы она, эта гипотетическая мадам, что тычет пальцем в будущего короля Асперонии Самсона Второго…
Действительно, если бы вдруг ей открылось, что в зловонной канаве, в собачьем дерьме, пьяный в стельку, валяется наследный принц Асперонии, что бы она сказала своему отпрыску? Или ничего бы не сказала, даже, наверно, ничего бы не сказала, потому что ее обывательские мозги, изъеденные телесериалами и воскресными проповедями некоего безликого болвана-священника, не выдержав напряжения, лопнули, и голову бы ее разнесло на куски…
Надо заметить, что Самсон, лежа в своем вонючем полусклепе и думая о смысле жизни, вовсе не надеялся на свое перерождение. Для этого он был слишком умен.
И все же, познав придуманную им самим истину, Самсон изменился.
На следующее утро, проснувшись в своей квартире на Рю де ля Буше, он несколько часов лежал, вспоминая события прошедшей ночи. Встав, он долго у зеркала рассматривал свое лицо с царапинами на щеках и лбу и невесело думал о жизни, которую еще предстояло преодолеть, в которую предстояло вползать…
Воспоминание в одно мгновение промелькнуло перед внутренним взором короля. Воспоминание, вобравшее в себя несколько бессмертных тем. Канаву, наполненную дерьмом и звездным ветром. Нескончаемую Вселенную, открывшую свои глубины пьянице, прозревшему на краткий миг. Рождение, жизнь и смерть среднестатистического индивидуума. И заключительные – главные!
– мысленные аккорды об абсурдности бытия и возможном – в чрезвычайно отдаленной перспективе – спасении объединенной Души человечества и слиянии ее с Душами иных миров.
Всё
И еще губы… Они стали другими… Тонкие губы, со скорбно опущенными уголками, они сделали лицо короля Самсона более мягким и равнодушным…
Король, вернувшись из прошлого, оглядывает своих подданных… Какие, однако, невыразительные глаза у этих государственных мужей! Видно, власть и высокие должности накладывают на людей такую вот обезличивающую печать, когда лица не выдерживают, разглаживаются и становятся похожими на чистые тетрадные листы…
Лица серые, у большинства нижняя губа брезгливо оттопырена. Кажется, каждый из них на обед получил ежедневную тарелку с персональной порцией блевотины. И съел ее. Лбы полны властных продольных морщин. Вместо глаз пробитые гвоздями отверстия, из которых нет-нет высовывается пещерный испуг, смешанный черт знает с чем, с завистью, подлостью и готовностью предать кого угодно, даже самого себя…
Почти все они как родные братья, обделенные индивидуальностью, думает Самсон…
Король смотрит на Генриха Берковского, который говорит и никак не может остановиться… Почти все министры и прочие официальные лица клюют носами.
А дело, ради которого собрались, ни с места…
В Самсоне зреет королевский гнев…
Видимо, все же Берковский не совсем дурак, поскольку, только взглянув на преображенного короля, тотчас замолкает.
Король обводит всех строгим державным взглядом и говорит:
– В течение всего нашего сегодняшнего балагана меня не покидала тревога за судьбу государства… Если мы и в дальнейшем будем жить и трудиться по схеме «Ешьте меня мухи, мухи с комарами», то окончательно развалим страну, и наши прекрасные песчаные пляжи поглотит море… А теперь слушайте меня внимательно. Мы, король Асперонии Самсон Второй, повелеваем издать закон об отмене ограничений на монаршую власть, а также о возврате к старой форме правления, то есть к тирании… Подробности в газетах… Это – шутка, господа. Но это моя последняя шутка. Более я шутить не намерен. Вы все не оправдали моих и моего народа чаяний… Итак, Парламент распускается… Упраздняются все институты власти кроме власти короля, таким образом, власть короля становится безграничной… Отныне в Асперонии устанавливаются абсолютизм и автократия…
Последние слова он произносит стоя.
Стоят, боясь шелохнуться, вытянувшись в струнку, и все сорок сановников и придворных…
Ни у одного из них и мысли не возникло проявить удивление, неудовольствие или каким-либо иным образом выразить свое отношение к страшным словам короля.
Многоопытные, они нижним нюхом чуют: наступают новые времена…
Глава 9
При обыске у Лоренцо была обнаружена миниатюрная коробочка с красной кнопкой и часовым циферблатом. Эта коробочка и стала главным доказательством его вины.
Ввиду важности дела, допрос вел лично заместитель министра внутренних дел полковник Шинкль.
Лоренцо сразу же во всем сознался.
«Этого даже пытать не надо…» – с сожалением подумал заместитель министра, который был одновременно и начальником тайной полиции.
Шинкль, не скрывая презрения, рассматривал тщедушного Лоренцо, мальчишеское лицо которого уже украшали синяки. Это профилактически поработали сотрудники полковника.
«Подожди же, заморыш… Сейчас я вобью в твою дурью башку все, что мне надо!»