Ледолом
Шрифт:
— Не все сразу, — пастух озабоченно потирает щеку, — деньги нужны. Нет денег!
— Скорее бы подняться, — шепчет Анка. — Дела-то, дела сколько, Семен!
— Дела много! — повторяет за ней пастух. Он вскакивает, ходит по горнице. — А людей мало! А время, Нюрка, мчится все вперед! — Он хрустит на ходу пальцами сцепленных рук. — Разве мы думали, разве чаяли!.. От кнута, от овечьих подпасков — к государственному делу!.. — Семен подбегает к окну и в восторге кричит сквозь стекла в ночную темь, в снежные разливы на улице: — Сделаем! Своротим! Вывезем! —
— Семен, — зовет Анка, — ты уймись! Чего разошелся?
Он снова придвинул свой стул к кровати.
— Я уж такой, без крика не могу! На пастьбе, что ли, привык. А в селе все молчишь, везешь, потом прорвет — кричать хочется. Одни себя выпивкой бодрят, другие — сном, ну а я, наверное, голосом. Так вроде лучше дело идет.
— Может, и так, — соглашается Анка. — Семен, я все хочу спросить: скоро ли сбудется?
— Что?
— Да вот хлопочем, ночей не спим… Для чего? Чтоб радостей было поровну. Скоро ли всех радостью наделим? И хватит ли ее?
Пастух что-то прикидывает в уме, шевелит сухими, обветренными губами и отвечает с каменной уверенностью:
— Через десять, самое большее через пятнадцать лет непременно сбудется. А радости нашей хватит на всех людей, про запас останется.
— Откуда ты все знаешь? — удивляется Анка. — Из книги, что ли, какой вычитал?
— Чувствую!
— Через десять — пятнадцать… — повторяет Анка. — Значит, мой-то, — чуть улыбнувшись, она кивнула на зыбку, — к самому счастью поспеет. Да и мы еще не состаримся… Ты знаешь, Семен, как я его назвала? — И, не дождавшись ответа, сказала: — Садофом… Это в честь твоего отца. Пусть будет такой же борец.
В зыбке завозился и тоненько всхлипнул ребенок. Анка встрепенулась, взялась за ремень, качнула зыбку. Детский слабый плач и поскрипывание ремня как бы пробудили Семена от сладкого забытья. Низко свесив голову, он теребит узкий поясок на косоворотке. Анка ничего не замечает, — когда ребенок умолк, она тихо позвала:
— Семен, слышишь?.. Я бы хотела немного о старом поговорить…
Не поднимая головы, пастух еле слышно ответил:
— Прошлой весной, Нюрка, я тебе все сказал, что хотелось. А нынче осенью ты сама меня предупредила, что все переговорено. Зачем же прежнее ворошить?
— Ох, какой ты злопамятный, Семен! Время идет, а люди растут. — Анка с хитринкой поглядела на пастуха, продолжила: — И ум у людей растет. Понял? А ты все сердишься. Ты на что сердит? Молчи, знаю! На то, что я учительнице сболтнула?..
— Никакой учительницы я не видел! — сейчас же перебил Семен. — Ни о чем с ней не говорил. И больше об этом никогда не вспоминай.
— Вот гордый какой! Пусть не видел… Я хотела добавить, что не только ум, порою и сердце у людей меняется…
Пастух вскочил:
— Нюрка, ты что сказала?!
— Сядь и слушай, — строго остановила она. — Я еще ничего не сказала. Вот… Я знаешь как о тебе раньше думала? Семен — сердитый человек, жесткий. В нем характера еще больше, чем во
Примиренно улыбаясь, она закидывает руки за голову. Широкий рукав сползает до самого плеча и открывает полную руку, темное углубление под мышкой и краешек набухшей левой груди, цвета чуть-чуть затопленного молока.
Задержав дыхание, пастух отвел в сторону глаза и горько промолвил:
— А тут Яшка… Добрый парень, обходительный…
Анка рассмеялась:
— Я же только к примеру сказала! Ну да, Яшка… Глупость… Целое лето никого не видела. Он такой несчастный был. А ты знаешь, Семен, если девка пожалела, значит, и своего ей ничего не жалко… Он никогда бы не добился, если…
Анка вдруг умолкла, удивленно и недружелюбно в упор глянула на пастуха. Он дышит тяжело, на лице играют красные пятна, вот-вот у него вырвется крик злобы и боли.
Анка садится на постель, поджав ноги, и отчужденно говорит:
— Иди, тебе домой пора.
Он не шевелится, только скулы на лице двигаются.
— Иди, тебе приказано! — повторяет Анка. — Ты зачем пришел? Тебя кто просил? У меня дитя грудное! — жестоко заканчивает она.
Держа руки в карманах, Семен встал, прошел к двери. От порога, не оборачиваясь, глухо проговорил:
— Давай так условимся: я не слышал, в чем ты мне о Яшке призналась, а если и слышал, то позабыл. Скажи… Раньше ты про меня плохо думала. А теперь по-прежнему думаешь иль по-новому?
— Уходи! — уже кричит Анка. — Ты завистник и злопамятный человек!
В сенях пастух стоит и ждет: может быть, Анка окликнет его. Но она не выходит даже запереть сеней.
По селу горланят петухи. Моросит не то снег, не то дождь. Опустив голову, пастух медленно идет домой.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Все время держались крепкие утренники. И вдруг за какие-нибудь сутки все изменилось. К завтраку солнце припекло, и ледяная корка на сугробах начала плавиться, словно воск под огнем. В полдень с юга хлынул теплый ветер, и с гор по оврагам загрохотали мутные студеные ключи. В воздухе испарина. На гумнах тревожно ревет скотина. Во всю ширь Волги обнажился из-под снега синий лед, его уже заливает вода.
Мужики под солнцем все чаще снимают зимние барашковые шапки и смотрят на пропахшую потом меховую тулью. Рыбаки выходят на берег Волги и ощупывают вытаявшие из-под снега днища лодок. У дворов крестьян — стук молотков по телегам. Кузнец Порохин по целым дням не выходит из кузницы. У амбаров зажиточных хозяев — шуршание сит: там просеивают семена, вьется пыльный дымок.