Ледолом
Шрифт:
Яшка тоскливо царапает ногтем морозные узоры на стекле.
— Я т-тебе чего летом говорил, с-сукин ты с-сын! Балуйся, но знай меру. Сам был молод, но мне в подоле детей не приносили, на соску не приходили требовать.
— Она тоже не придет, — уныло говорит Яшка, — загордится…
— Утешил! Ведь она на тебя сердце теперь распалила. В-ведь ее в Совет хотят протолкнуть! Тогда скандалу на воз не покладешь: все раз-знюхает, все раскопает. Коли так стряслось, то из рук не надо было ее упускать, к ж-женитьбе ломать. А там в дом к нам пришла бы, мы над ней хозяева
— Говорил уж я ей…
— А она что?..
— Не идет! — Яшка еще ниже опускает голову.
Филипп теребит ворот.
— У-убил! Голову с плеч с волосами снял и в помойную яму забросил. Тебе надо к новой жизни — лицом, а ты к ней — задом. Проп-падешь, как тля. И меня утопишь!
Одна теперь надежда — послать Яшку за верным советчиком Игнатием Таракановым.
Бывший судейский секретарь явился очень поспешно. Филипп рассказывает ему о своем горе. Игнатий слушает, положив портфель на колени, порою что-то торопливо чиркает карандашиком в записной книжке.
— Дельце — дрянь тухлая, Филипп Парфеныч! — заключил он.
— Неужто не выкрутимся? — испугался Филипп. — Сколько уж раз выкручивались…
— Как не выкрутимся! Вывернемся! Ужи из-под вил уходят, а мы еще не под вилами. Уйдем! Был бы хребет цел, а в кармане — деньги.
Он хлопнул портфелем себя по коленкам.
— Сперва извольте слушать — какая вам неприятность будет, ежели мы глазами прохлопаем. Через годика два она может поумнеть, придет и скажет: «Отдай алименты за год, а то потеряешь». Сразу за год, за два ой как обидно платить будет. И заметьте, не имеете права отказать. То, что она, пройдя в Совет, скандал вам устроит, это верно-с, как бог на небе. То, что тогда вас от тюрьмы не отвести, это святая правда…
— Яшка, квасу! — Филипп рванул ворот вместе с пуговицами.
Он шумными и крупными глотками пьет квас.
— В волнении холодное пить вредно, — участливо говорит Тараканов, — могут ноги отняться.
— Что делать? — спрашивает Филипп, утирая бороду большим клетчатым платком.
Игнатий кивком головы показал на Яшку:
— Молодого вьюношу нельзя ли попросить отсюда, на язычок он слаб… Делать одно остается, — продолжал он, когда Яшка вышел, — женить вьюношу надо; у мужа-жены кровать одна, все грехи прикроет.
— Он уже закидывал…
— И что?
— Не соглашается.
— То он закидывал, а то мы закинем. Мы — рыбаки старые, у нас клюнет-с…
Они долго еще шепчутся у стола. Тараканов по пунктам, по циферкам что-то записывает в книжечку. Потом они поднимаются и идут к Анке. У секретаря шуршит в руках новая трешница.
Белый морозный день. Неярко-красноватое солнце жмется в зябком ознобе. Лес в горах над Усладой запутался в мохнатой паутине инея. Лес тих и мертв. На Волге нагромождены груды льдин. Между изломанных ледяных глыб несмело извивается санный первопуток. Услада потонула в сугробах.
В такой день бессемейному человеку взять бы одностволку да по узкой тропинке — в лес, погонять зайчишек, полазать по сугробам, послушать лесные зимние шорохи
Пастуху не до того, да и не охотник он. С утра Семен топчется в сельсовете. Там крестьянская беднота по-прежнему зло жалуется на то, что Окулову только о богатеях забота, а как безлошадному люду студеную зиму перебиться, председателю наплевать.
Среди других видна и приметная фигура Авдея Тулупова в коричневом бобриковом пиджаке. У Авдея нет особой докуки к председателю. Просто он коротает в Совете свободные часы. К весне у него все готово — семена проверены, плуг и сбруя починены, — почему же не потолкаться в народе, не сказать при случае свое веское слово, которое люди привыкли выслушивать как самое разумное.
У председателева стола переминается испитой, не выходящий из хвори рыбак Евграф Пилясов, контуженный на царской войне. Он просит Окулова, судорожно дергая левым глазом:
— Наряди дежурную подводу за дровишками съездить!
Председатель роется в раскрытом ящике стола, ищет какую-то завалившуюся бумажку, отвечает, не поднимая головы:
— Нет подводы.
— Куда это в Усладе все лошади подевались?
— А я и не говорю, что все до одной подевались. На дежурной — писарь в волость поехал.
— Что ж теперь? В холодной избе с детишками сидеть?
— Запрягись сам в салазки да съезди в лес. Не велик господин, чтобы на казенных лошадях кататься. Я, брат, пока председателем не был, запрягался.
— Для того мы тебя и выбрали, Алексей Митрич, чтобы самим не запрягаться.
— А я, поскольку выбрали, говорю тебе: запрягись. Ишь, иждивенцы у Советской власти нашлись.
— Так здоровья же нет, свалиться могу в лесу.
— Бабу пристегни.
— Каждый день на себе не наездишься.
— Да много ли тебе дров надо! Пироги, что ли, задумал печь?
— Изба худая, тепло не держит.
— Лошадку найми.
— А платить чем?
— А ты не плати. Весной прокати лошадного под гармошку на лодке. Вот и квиты будете.
Пререканьям не видно конца. Председателю торопиться некуда, только бы время шло. Окулов любит почесать язык. Он думает, что шуточками развлекает народ, тем более — над чужим горем шутить легко. И порою Алексей добивается своего: попрыгает жалобщик около стола и махнет рукой: «А ну тебя, шут гороховый!»
Но иному просителю уж не до смеха. На лавке сидит и заливается слезами красноармейка. Она хлопочет, чтобы ей выдали до нового урожая три пуда ржи на еду. Окулов, он же председатель комитета взаимопомощи, говорит, что хлеба нет.
— Куда девали? — плачет красноармейка. — Мышам, что ли, вскормили? Осенью говорили, что с общественной запашки двести пудов намолотили. Зима еще за середку не перевалила, а хлеба нет. Перед пашней брюхо подведет, подмога будет нужна. Где хлеб?
— Э, при чем тут мыши? — слышатся голоса, — Мышам много не надо. Тут — другие грызуны завелись.