Ледолом
Шрифт:
От себя Яшка добавил обычные свои оправдания:
— Назар Климов наклеветал на меня по злобе.
И повторил еще раз то, о чем уже говорил на собрании комсомольской ячейки:
— С внучкой Назара я находился в связи. Вот дед и обозлился. В милиции на протоколах допроса привычно написали: «За отсутствием состава преступления дело прекратить».
Все же перепуганный районный начальник бакенщиков при допросе в милиции дал слово, что со службы Яшку уволит.
Когда вышли из отделения милиции, Филипп принялся ругать сына:
— Тебе что з-за язык дернуло? З-зачем признался про связь?
—
— Так т-теперь худая слава не только об Анке, а и о тебе разнесется. Мое имя тоже будут т-трепать. Тут не только слава, а ф-форменный документ. Если придет на воспитание требовать, отказаться нельзя: сам в своей связи расписался.
— Связь бывает разная, — объяснил Яшка. — Я же не подтвердил, какая связь.
Но в душе он признался, что допустил глупость: опять проклятый язык подвел.
— Ладно, — пообещал Филипп, — потолкуем дома. Я не погляжу, что ты уже сам стал отцом, р-рука не дрогнет.
Пользуясь приездом в Стожары, Яшка зашел в волком комсомола и обжаловал исключение из ячейки. Он писал, что все обвинения против него отпали, как клеветнические, и что ему «обещали, да так и не выдали на руки формулировку».
Волком постановил — направить дело на пересмотр по месту жительства жалобщика.
Это несколько успокоило Филиппа, но все же домой он приехал в дурном настроении. Его не радовало ни благолепие внутри глинобитного шатрового дома, ни строгий, годами заведенный порядок.
А порадоваться есть чему. Полы в горнице выкрашены желтой краской, стены оштукатурены, побелены, на стенах нарисованы синие невиданные цветы и висит множество божественных картинок. Черный в полстены буфет покрыт лаком. На передний угол глазу больно смотреть: сияет киот, дрожащий язычок лампады переливается на божнице множеством блестящих огоньков. Вдоль стен — длинные лавки. В простенках на гвоздях — старинные, с красными петухами, полотенца. На буфете, вверху под самым потолком, разинул металлическую глотку граммофон.
Хозяйки у Филиппа нет, но он сам присматривает, чтобы приходящие судомойки-поденщицы все мыли и перетирали, не жалея сил, ставили каждую вещь на отведенное ей место. Жена Филиппу в свое время задалась неудачная. Сосватанная из простой и темной старообрядческой семьи, она не понимала ни широких замыслов Филиппа, ни его видного положения. Слезливая, фанатично набожная и к тому же оказавшаяся «кликушей», она то проводила дни с какими-то оборванными полусумасшедшими странниками, от которых в доме воняло прелыми онучами, то уезжала на долгое время в старообрядческий скит. Она не могла ни гостей толком принять, ни помочь мужу в делах.
Между тем Силаеву хотелось равняться по городским обычаям. Дядя его, мельник Андрон Силаев, и двоюродный брат Егор, кончивший гимназию, жили в Сарыни. Филипп бывал у них, и они к нему иногда наезжали. Но «кликуша» портила всю обедню: или слово ляпнет не к месту, или несъедобную стряпню подаст. Филиппу надоело все это, и он выделил жену, оставив при себе Яшку. Она не сопротивлялась, уехала в дальнее село к родителям, да там и осталась.
После смерти отца, занимавшегося только рыбным прасольством, Филипп Парфеныч надумал широко развернуть дело. Он поставил небольшие
Но все рухнуло. Революция подрезала крылья Филиппу. От заведений не осталось и щепок, замыслы развеяны в прах. За что ни возьмись — всюду бьют по рукам. Наймешь работника — подписывай с ним договор, плати за него какую-то страховку, жди каждый день обследователей. Патенты, налоги, штрафы… Конечно, можно бы со всем этим мириться. С тебя берут, и ты втридорога бери. В конечном счете мужик за все заплатит. Беда в том, что сейчас втридорога брать нельзя. Под боком завелась кооперация. Жиденькая, бедная, но все-таки торгует. Кто же купит у тебя из-под полы привозные соль и керосин, если кооператив дешевле продает? И опять можно бы извернуться: раскопать какие-то еще не тронутые жилы, до которых у кооператоров руки не доходят, и тогда зашуметь на весь Сарынский уезд. Да ведь это чем пахнет? Тут уж не спрячешься, не прикинешься «самостоятельным трудовиком». Явный богач. Чтобы скрыть это — всех, кто продается, не купишь, не задобришь, как Алешку Окулова. Да и непродажных много развелось. И кончится дело «медведями в теплых краях». А это уже конец, гибель.
И пришлось Филиппу Силаеву ограничить себя малым, крохоборничать, применительно к временам. Тут схвати, что залежалось, никем не замеченное, там обойди закон, здесь подпои падкого на водку. И Филипп занимается беспатентной торговлишкой, добывая товар, которого нет в кооперации; украдкой скупает и отвозит в Сарынь рыбу; под хорошие проценты дает зимою рыбакам денег и отпускает припасы под улов, а иногда чохом за бесценок наперед откупает всю путину. У маломощных крестьян он, по тихой договоренности, берет в испольную обработку землю, передает ее в третьи руки, удовлетворяясь четвертой частью урожая. Больше для отвода глаз, — чтобы выдать себя за кустаря, — Филипп в маленьком деревянном приделе сам, при помощи Яшки, занимается выделкой овчин для усладовцев.
Силаев постарел за эти годы, поседел, обрюзг, стал мучиться одышкой. И только неукротимая злоба на новые, ненавистные порядки не стареет в нем. По ночам он вздыхает о прошлом, мечтает о каких-то самому толком неведомых переменах. А утром на свежую голову думает, что перемены сами не придут, за них надо зубами грызться. А что получится? Пастух наган таскает за очкуром штанов. А таких теперь миллионы. Они без драки свое не отдадут. Нет, тут головы не сносишь, пристрелят, как собаку. Вот если бы кто другой начал, он, Филипп, подсобил бы…
Одна беда к другой. Тут еще с Яшкой кутерьма заварилась… По приезде из Стожар отдыхать Филипп не стал, сердце покоя не находит.
Тяжело расхаживает Силаев по горнице. Жалобным скрипом отдаются под его шагами слабо пригнанные к переводинам половицы. Красная напружинившаяся его шея выпирает из тугого вышитого ворота розовой рубашки. Живот чуть перевешивается через черный тесемочный поясок. Филипп то и дело трогает ворот рубашки. Он подходит к Яшке, больно дергает его за мочку уха:
— Из одной трясины выплыли, в д-другую тянешь!..