Ледолом
Шрифт:
— Время, товарищи, позднее. Пожалуй, на этом и закроем собрание.
Но из темноты выступил пастух, подошел близко к столу, к самой лампе. На скулах у него — белые пятна. Он передернул узкий ремешок, туго подпоясывающий черную рубашку-косоворотку, и тут все заметили, что на правой руке у Семена кровь — должно быть, обо что-то нечаянно поцарапал там, в темном углу.
— Нет, ребята, — твердо говорит Гасилин, — хотя и поздно, но не закроем собрание. У нас еще один важный вопрос: подготовка к перевыборам сельсовета. Прошу дать слово. Волком партии поручил мне высказаться…
Он рассказывает о том, что недавно его вызывали на заседание
— Почему обновить? — спрашивает Семен и сам же отвечает: — Не потому, что Алексей Окулов засиделся. В председателях, ребята, можно два и три года ходить, от этого только польза, если человек хороший: работник к делу привыкает, народ работника узнает. А в том беда, что продался Алешка кулакам. За рюмку водки, за подачки — с кишками продался! Забыл о бедноте. Царьком себя считает. А какой он царек? Силаевский блюдолиз — вот он кто! Да и не потерпит наша власть никаких царьков…
Время уже перевалило за полночь. Где-то хрипло заливаются петухи. Завтра комсомольцам вставать надо по-темному: кому — за сеном, кому — по дрова. Но ни у кого — сна ни в одном глазу. Слушают, стараются не пропустить ни одного слова.
— Родители наши, хватит, под царем сидели! — вставляет Ванюшка.
— Вот, вот! — восклицает пастух. — Родители Николашку и всяких министров и владельцев за ноги с трона стащили, а наша боевая задача — кулаков из Совета гнать. Не легко будет. Разгулялись они, хозяевами себя при Алешке мнят. Сломим! Теперь батраки в хозяева пошли. А на кого в борьбе наша партия крепче всего надеется? На вас, на комсомольцев. Вы у партии вроде хороших подпасков. Учитесь, в настоящие пастухи выйдете.
Гасилин улыбается доброй, дружеской улыбкой. И вот за эту открытую улыбку можно полюбить горячего, но отходчивого Семена. С ним ребятам ничто не страшно. Верит он в молодежь.
— Тяжело будет! — продолжает пастух. — Кровь из зубов может пойти. А вы — ничего. Вытрите кровь — и опять вперед…
— Конкретно — что надо? — разгоряченно кричит Ванюшка. — Конкретно! У нас сил молодых хватит.
— А конкретно — так будет: Окулова надо из Совета с колокольчиками прокатить, своих выдвинуть. Выдвинуть и провести. Кого?..
Пастух мнется, не сразу находит нужные слова, покашливает:
— Вот тут волком, как бы сказать… Семена Гасилина рекомендует. Я, друзья, в начальники не рвусь. Мое дело пастушье. Но раз партия требует — готов служить. Я — солдат. Вот еще…
Тут Семен совсем сбивается. Не глядя на стол, шарит рукой, ищет графин с водой. Ванюшка наливает ему стакан, подает. Пастух пьет крупными, шумными глотками.
— …Нюрку еще выдвигают… Плохо с ней случилось. Но это — не главное. Это пройдет, забудется. Нюрка заслуживает…
Он обретает прежнюю крепость в голосе и почти при каждом слове постукивает костяшками согнутых пальцев по столу.
— Вы тут без меня на одном из собраний по своей линии уже запротоколировали о Нюрке. Но одно дело на бумаге записать, другое — выполнить. Перво-наперво, чтобы родители на перевыборное собрание дружно пришли. Каждый на своей улице соседей обойди. Зови, агитируй, языки им точи. Второе, чтобы за наших людей руки поднимали. Вот какая будет установка партии.
Кто-то выразил сомнение:
— Не послушают нас, пожалуй. У Филиппа агитация сильнее.
— А я разве сказал, что слабая
— Еще такой будет вопрос, — поднялся Сергунька Дерябин. — Не знаю, как тут выразиться… Это я понимаю, — кулаки для нас самая злейшая крапива. Бороться я готов. Только развития не хватает. Вот недавно хозяин мой Никишка Каплин такую мне задачу преподнес. У вас, говорит, концы с концами не сходятся. Допустили вы зажиточных, торговлишку разрешили. А сами народ ими пугаете, как чертями болотными. В газетах страшнее страшного рисуете. Голоса у них отбираете. Допускать, говорит, так везде допускать. Тогда и кончится вражда в народе.
— А ты ему что?
Сергунька поднял голубые честные глаза, — он никогда ни в чем не врет, — и откровенно признался:
— Сказал, что не знаю. Спрошу других — отвечу.
— А он?
— Посмеялся надо мной: какой же ты вожак, коли сам средь чистого поля плутаешь.
— Силен, силен! — несколько раз торжествующе повторяет Гасилин, будто радуясь, что Каплин припер Сергуньку к стенке. — Это он удочку тебе закидывал, приманку бросал. А ты клюнул. Любимая у них привычка. С ответом можно и не найтись, главное — привычки их раскусить. Тогда никакие подковырки не страшны. Я бы его как кнутом отхлестал. Что же, и допустили! Торгуй, если хочешь, паши, сей больше. Самому лень — работника найми. И это тебе позволяем. Только перед государством повинности справляй, все до копеечки плати. Государству деньги нужны, хлеб нужен. И над батраками не дадим Каплину измываться. Допустим Никишку, да не ко всему. Пусти его к власти — опять на шею нам сядет. Вот тогда-то настоящая вражда в народе и начнется… Это ничего, Сергунька, что ты ответить не сумел, — успокаивает пастух. — Другой раз ответишь. Шишки тебе на лбу набьет Каплин хитрыми вопросами, вот и научишься. Учиться бы в кружке нам, ребята. Да вот беда горькая — руководителя нет. Сам я не гожусь, слабоват. Из волости бы кого заполучить… Удовлетворен ты моим ответом?
Сергунька кивает:
— Понял. Теперь и другим объяснить могу.
Чеботарев за это время успел составить начерно план комсомольской предвыборной работы, каждому записал отдельное задание. План единогласно приняли.
За окнами уже посинело. В лампе кончается керосин, фитиль потрескивает, огонек чадит, прыгает.
— Теперь по домам, ребята! — Пастух потягивается, словно его ломает лихорадка.
На улице морозит, пасмурно; небо дышит снегом. Вот-вот падет настоящая зима. Гасилину идти по пути с Сергунькой. Шагает Семен быстро, широко, занятый какими-то думами: голова у него опущена. Сергунька еле поспевает за ним, норовит забежать вперед, заглянуть в лицо.
— Семен Садофыч, а Семен Садофыч!..
— Чего ты?
— Я вот о чем думаю, только высказать при всех не решился. После случая с Анкой трудно нам будет девчат в ячейку завлекать. Сплетни теперь пойдут. Дескать, вон вы там чем занимаетесь. А на самом деле мы к хорошему стремимся. Правда ведь?..
— Правда, — согласился пастух и еще прибавил шагу. — Сплетни, Сергунька, как грибы, не долго держатся, а хорошее всегда останется. Вот грянет снег, в воздухе очистится, легче дышать будет…