Лёд
Шрифт:
А он заговорил так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать:
— Я сам себя не знал. Не знал, что во мне столько… злости. Вот сейчас, с Айканаро… Понимаю, что дурь. А унять не получается.
Он еще крепче притиснул меня к себе, словно боялся, что я вырвусь и убегу, и продолжал еле слышно:
— Алассарэ детей спас. Мне б его песней славить. А я как подумаю — если б не рана его… отец… жив был бы. Будто он нарочно. И отец… Зачем так? Я вроде умом понимаю, для кого… благодарить должен, прощения просить. Вина-то моя кругом… а сердцем его простить не могу!
Голос
— Тинвэ… Во мне тьма. Как ты будешь со мной… с таким?
Бедный! Вот что терзает его — разбуженные горем черные, недобрые мысли. Но зря он думает, что такой один! Разве я лучше? Мне-то надо куда меньше, чтобы обидеться и разозлиться. Даже с Ниэллином — сколько раз я бросалась едкими словами? А сколько раз по пустякам ругалась с Тиндалом или с Арквенэн!
Если же вспомнить Альквалондэ… или день Проклятия…
В Ниэллине ничуть не больше тьмы, чем в любом из нас. Просто тьма набирает силу, когда дух наш слабеет, будь то от страха, смятения или горя.
Открыв осанвэ, я позвала Ниэллина. Он ответил не сразу, словно боялся до конца раскрыться передо мною. Боялся во всей полноте разделить со мной свое горе… и свою тьму.
Я позвала еще — и на меня ринулись штормовое море, бурное, темное, горькое, как непролитые слезы. Но во мне не было страха. Я знала: суть моря не в ярости бури. Как бы ни бушевал ураган, какую бы муть ни поднимал с прибрежных мелей, воды глубин чисты. Не страшно окунуться в них. Да и чего страшиться реке, чье течение стремится к морю, чья судьба изначально — воедино слиться с ним?
И я позволила стихии, прежде чужой, но не чуждой, подхватить себя, увлечь, поглотить… И когда это случилось, — когда воды реки и моря смешались и слились, — буря улеглась, буйство волн успокоилось... Наши души затопила печаль — бездонная, но прозрачная и тихая, как уснувшее под ясными звездами горное озеро.
Очнулась я от окрика Арквенэн:
— Совсем ума лишились! Сколько можно столбами торчать? Ко льду примерзнете, глупые!
И правда, мы с Ниэллином так и стояли: он на коленях, прильнув ко мне, я — обхватив его руками за плечи, — и вокруг нас уже намело сугроб. Мне совсем не было холодно, но Ниэллин-то сидел прямо в снегу! Испугавшись, я потормошила его:
— Ниэллин, очнись, вставай скорее! Ты же так обморозишься!
Он покачал головой:
— Нет. Не сейчас. С тобою мне тепло, — и вместо того, чтобы подняться, вскинул на меня взгляд: — Тинвэ, скажи… ты не оставишь меня?
Праздный вопрос! Разве река может обернуть воды вспять и удалиться от моря? Но Ниэллину было нужно мое слово, и я пообещала твердо:
— Никогда! А ты — ты всегда будешь со мною?
— Да. Пока жив.
Не совсем то, что я хотела бы услышать! Но… разве может Ниэллин — или любой из нас — обещать большее после всех несчастий?
— Мне не нравится твое «пока», — сказала я честно. — Вставай, хватит сидеть в сугробе. Береги себя, ладно? Не хочу искать тебя в Чертогах Мандоса.
— Не вздумай!
Ниэллин испуганно вскочил на ноги и снова обнял меня.
— И ты не делай глупостей, —
Мы еще долго стояли под снегопадом, грея друг друга своим теплом. Арквенэн надоело ждать, и она спряталась в шатре. А мы с Ниэллином все не могли разомкнуть объятий — как когда-то давным-давно, в час Затмения.
Но сейчас мы были стократ нужнее друг другу. Тогда мы впервые столкнулись с пугающей Тьмою вовне — и внутри нас. Однако тогда мы были дома. Рядом были матушка и отец, друзья и родичи, был весь наш народ, и мы не лишились еще теплой опеки Владык. Было кому успокоить и утешить нас, наставить и защитить…
Здесь же мы оказались затеряны среди бескрайних льдов, среди холода и мрака — отвергнутые Владыками, разобщенные с народом, осиротевшие после гибели Лальмиона. У нас не было иного оберега от Тьмы, кроме любви, иной надежды, кроме верности. И нам негде было искать опоры крепче и защиты прочнее, кроме как друг в друге.
Что еще готовят нам льды, чтобы испытать нашу любовь и надежду, нашу верность и крепость наших сил?
Ниэллин склонился ко мне; его дыхание согрело мне лицо.
— Не бойся, Тинвэ, — шепнул он. — Мы не поддадимся Тьме. Все будет хорошо.
16. Вдогонку
Метель за ночь улеглась, лед оставался в покое. Погода была хорошей для ходьбы. Но мы вчетвером, тихонько посовещавшись с утра пораньше, пока Ниэллин занимался раненым, решили остаться на месте еще на круг звезд. Алассарэ едва избежал смерти, раны его только-только начали заживать. Страшно было даже помыслить о том, чтобы снова мучить его перевозкой на волокуше. Да и подавленному горем Ниэллину не поздоровится, если опять придется тащить тяжелый груз, а потом из последних сил врачевать полумертвого товарища. Спасение Алассарэ стоило Лальмиону жизни. Мы вовсе не желали, чтобы и с Ниэллином случилось беда.
Ниэллин и Алассарэ безропотно приняли наше решение: так было лучше для обоих, и оба понимали это. Правда, каждый понимал еще, что теперь мы разлучены с нашим народом почти безнадежно. С расставания минуло три круга звезд, и только в один мы хоть как-то продвинулись вперед. В ближайшее время мы не сможем идти быстрее, а Лорды не будут медлить для того, чтобы в ущерб остальному народу дождаться нас… И пусть у них не будет других причин для задержек!
Нам и дальше придется вшестером — уже без Лальмиона! — преодолевать бесконечные лиги ледовых полей. Дойдем ли мы когда-нибудь до берега? Соединимся ли с остальными?
Никто не решился вслух спросить об этом: мы и так знали, какой ответ нам нужен… и как трудно будет на деле получить его.
Арквенэн все же задала вопрос:
— Наши-то хоть знают, что мы живы?
— Знают, — кивнул Айканаро. — Я дозвался Артафиндэ. Рассказал ему все… и о Лальмионе тоже.
Ниэллин прикрыл рукой глаза, потом устало — совсем как Лальмион! — проведя ладонью по лицу, пробормотал:
— Как там Лорд без нас? Тяжело ему, должно быть…
Положив руку ему на плечо, Айканаро сказал ободряюще: