Лед под ногами

Сенчин Роман Валерьевич

Пускай тридцатничек приплыл,

Я буду, есть и был.

Поскуливая, постанывая, повторяя отрывки припева, голос постепенно становится тише, тише. И вот исчезает, и мелодия распадается на бессвязные звуки, коробится, а потом обрывается. Лишь бас еще несколько секунд гудит в одиночестве…

Чащину нравилось, как они сделали эту песню. В традициях сибирского панка его юности – строго и откровенно. Без выпендрежных заворотов и мулек, гитарных запилов, которые мешают воспринимать смысл. Здесь же все на месте,

всего в меру…

– Хорошо, – первым заговорил басист Андрей Тургенев, – музыку вообще можно в обществе по авторским правам зарегистрировать…

– А что нехорошо? – тревожно перебил Димыч. – А?.. Ну, говори.

Андрей поскучнел лицом, пожевал губы.

– Это так… на уровне бреда пока. Но, может… Ты только спокойно,

Дим, отнесись.

– Ну?

– Я бы предложил добавить третий куплет. В том смысле, что герой в итоге стремится жить по-настоящему, а не так… Не как планктон, в общем.

– А в жизни не так, что ли?

– В принципе – так. Но надо же позитив все-таки… А у тебя буквально во всех песнях, – осмелел Андрей, – или к суициду призыв, или дерьмо, упадок. И герой, получается, полный экзистенциальный нуль.

– Но он же понимает, что нуль, – вступился Чащин, – сам об этом говорит. А это уже немало.

И Димыч пошел в атаку:

– К тому же панк-рок всегда нес протестную миссию – обличал, разрушал буржуазные или там коммунистические догмы. Вспомни Летова:

“Я подопытный экземпляр, я строительный матерьял”…

– Да я понимаю, – Андрей закивал, – и как просто человек я на все сто за такие вещи, разделяю. Но как… м-м… – замялся, подбирая слово; Димыч подгонял: “Ну, ну?”. – В общем, с такими песнями нам вряд ли можно на что-то рассчитывать. На поддержку Союза. Сам пойми

– до митинга неделя, и Сергей не против, чтоб мы пару вещей отыграли, но ведь не таких. За такие нас…

– Ну тогда – всё, – Димыч поднялся со стула, подрагивающими руками выдернул из гитары шнур. – Я, короче, отказываюсь. Сначала все лучшие песни убрали, теперь остальные править. Пойте свое позитивное, а мы с Дэном сами как-нибудь будем, без цензуры.

– Слушай, не надо так, – то ли успокаивающе, то ли угрожающе заговорил Андрей Васильев. – Дрюня прав – если мы хотим, чтоб нам помогали с записями, с концертами, вообще если мы себя позиционируем как группу Патриотического союза молодежи, то и песни у нас должны быть соответствующие. Это везде так, во всем.

– Ладно, давайте сейчас закончим, обдумаем. – Димыч, кажется, слегка успокоился. – Соберемся во вторник. И решим окончательно, как нам быть. Или лучше с Сергеем встретимся, пусть посоветует.

Чащин вспомнил вычитанные в интернете слова Сергея о свободе творчества, хотел уже процитировать их, но передумал. Во-первых, не помнил дословно, да к тому же – хоть и привык уже почти каждый вечер в будни, а в выходные чуть

ли не утром приезжать сюда, подключать гитару, извлекать из своего “Джипсона” музыку, искать новые мелодии, но все же какая-то часть его была рада, что в группе назрел раскол, и она убеждала: помолчи, пусть ругаются, тебе это на руку, вернешься в привычную колею.

Возле лифта столкнулись с полустариком в серо-зеленом плаще.

– Хотел поблагодарить вас, – осторожно обратился он к Чащину.

– За что?

– Ну, что мать помогли мою… Спасибо.

– А, да. И как она?

– Померла.

– М-м… соболезную.

– Даже в палату не стали класть. В коридоре… Двое суток полежала под капельницей, и все…

Подошел лифт, дверцы, поскрипывая, расползлись в стороны. Сосед отступил, пропуская парней, но Димыч неожиданно придержал Чащина.

– Езжайте. Нам тут надо еще… – И когда дверцы сомкнулись, искренне жалобно предложил: – Давай долбанем сегодня. Я сбегаю. Надо, Дэн, хреновый совсем день получился. Сам же видишь.

Чащин полез за деньгами.

…Первую рюмку выпил, чтоб расслабиться, пригасить неприятное ощущение от сегодняшней, может, последней, репетиции. Потом еще рюмку-другую за компанию с Димычем, а дальше – уже автоматически.

Водка пилась легко, не обжигая горла, и, кажется, не пьянила.

– Завтра, в натуре, к Сергею пойду. Что-то совсем не в ту сторону движемся, – горестно говорил Димыч. – Так вообще, действительно, круче, чем при коммунистах цензура будет… Если этим Андреям волю дать.

– Сходи, – качал Чащин головой. – Кстати, можешь на его же слова сослаться. Я в интернете вычитал.

Димыч оживился:

– Какие?

– Что-то вроде, что не надо строиться в колонны… Яркое слово там… Да, заединщиков. Не строиться в колонны заединщиков, а идти своим путем.

– Во, правильно! – Димыч наполнил рюмки. – Конечно, все подряд нельзя приветствовать и принимать, но и ограничения ставить тоже нельзя. Согласись. Хотят какую-то “Машину времени” из нас состряпать. Чтоб безопасно, правильно, всем симпатично. А я – не хочу. Я хочу показать свое поколение. Оно ведь почти поголовно обывателем стало! А мы совсем для другого историей были предназначены.

– Ты уже говорил об этом, – напомнил Чащин.

– Да… Но не могу я не говорить. Я потому сюда и приехал – сказать, проорать. И меня какие-то мальчики московские будут учить, что можно, а что не надо!.. Ох, как всё… Но, Дэн, я тебе обещаю – я до конца пойду. Понял? Давай накатим. Не могу…

Чащин посмотрел на одутловатое, рыхловатое лицо Димыча с тяжелыми веками, на поредевшие волосы, густую белесую щетину, и захотелось обнять его, пожалеть, и что-то такое сказать подбадривающее, и в то же время объяснить, что не стоит мучиться, надо налаживать реальную, нормальную жизнь.