Лед под ногами
Шрифт:
Людей в вагоне по-субботнему мало, и в основном – молодежь. Глаза отметили несколько симпатичных девушек. Они отвалились на мягкие спинки сидений, расстегнув куртки и шубки, дразня голыми животами. У одной в пупке ярко светился камушек… Димыч ерзал, кряхтел, вздыхал; Чащина тоже заливали тоска и желание. И представлялось – будь он без Димыча, то запросто с одной бы из них познакомился.
Понимал, что это говорит в нем раздражение, но и верил ему…
– Столько у вас тут телок красивых, – сказал Димыч, когда оказались на улице. – Даже мутит… Слушай,
– Есть, – перебил Чащин, морщась; вопросы о подруге злили.
– Классная? Может… Слушай, – Димыч взял его за рукав, – у нее же наверняка подруги есть. Познакомит. Чего, в основном так и знакомятся… Тяжело без женщин все-таки…
– Переодеться сначала надо.
– Да чего ты привязался к моей одежде?! Кому какое дело?
– Большое дело. Все, пошли быстрей.
Возле магазина “Копейка” Димыч предложил:
– Может, батлик возьмем? Все равно воскресенье завтра, тебе на твою работу не надо…
– Давай. – И, вспомнив, Чащин усмехнулся: – Расскажешь подробней, как мы в “Ассе” снимались.
– Чего? А, это… Спасибо, что встревать не стал.
– А на фиг ты врал-то?
Димыч пожал плечами:
– Ну, вдохновить хотел великим прошлым и нас так поставить, что не просто мы… Нет, вполне ведь и в натуре сняться могли. Поехали бы в то лето не в Питер, а сюда, и попали бы. И, может, все бы по-другому дальше случилось, по-настоящему.
– Доброе утро, Денис Валерьевич! – поприветствовал охранник.
– Доброе…
С половины восьмого утра до девяти Чащин отмокал в ванне, поливал голову то горячей, то холодной водой, тер, массировал мышцы лица, но ощущение, что глаза заплыли, щеки висят дряблыми мешками, оставалось и сейчас, когда входил в офис… Конечно, два дня напряженного пития пива и водки, постоянного курения, недосыпа за два часа не сотрешь.
Стараясь ни с кем не встречаться, укрылся в кабинете. Сразу же заварил крепкий, из двух пакетиков, “Липтон”. Включил компьютер.
Опять предстояло рекламировать, представлять бесконечные премьеры наверняка дерьмовых фильмов, сокращать аннотации, подбирать выигрышные полосы для интервью с кинозвездами…
Чащин уселся за стол, настроился на рабочий лад, но рука бессмысленно двигала мышку, стрелка на мониторе скакала с иконки на иконку… Ничего не хотелось, и работать не было сил. Запереть дверь, лечь на диванчик, уснуть. На цыпочках подошел к двери и защелкнул замок. Лег. Приподнялся, снял туфли.
Диван был короткий. Чащин положил голову на один подлокотник, ноги – на другой. Зажмурился. Несколько секунд в голове было пусто и хорошо. Легко. Даже теплое дыхание дремы почувствовал… А потом под черепом застучала одна из вчерашних мелодий, пальцы левой руки стали двигаться, беря аккорды, зажимая струны, перебегая с лада на лад…
Да, вчера неплохо, с удовольствием поиграли – разучили пять тем, даже запись сделали на старенький кассетный “Маяк”. Сейчас Димыч наверняка сидит и слушает,
Андреев какие-то связи в клубах, оказывается, да и Чащин сглупил – сказал, что тоже может поговорить кое с кем влиятельным насчет выступлений.
Живая музыка, тем более когда сам играешь, сам ее придумываешь, все-таки великая вещь. Торкает круче наркотиков. Хочется дальше, еще, еще. Откладываешь гитару, будто кусок от себя отдираешь.
Когда-то Чащин представить боялся, что забросит гитару, очень долго и трудно отвыкал от острейшей тяги выйти на сцену, приблизить лицо к микрофону. Точнее – обстоятельства отучали.
…Первый настоящий концерт у них с Димычем случился в сентябре девяносто второго – только-только собрали группу, наиграли десятка два песен. Одна знакомая девушка оказалась на их репетиции в Доме пионеров, где им давали аппарат четыре раза в неделю на три часа.
Послушала, ей понравилось. Девушка была журналисткой, взяла интервью и сумела его напечатать в областной газете. Интервью называлось
“Панк – значит свобода”.
С вырезкой Димыч с Чащиным стали обходить места, где можно было устроить концерт. Филармония, драмтеатр, Дворец культуры “Колос”…
Неожиданно согласилась директор ТЮЗа: “А что, давайте, ребята. Мы как раз спектакль про молодежную жизнь ставим – “Авария” называется.
Может, и в спектакле участие примете – там есть сцена на рок-концерте…”. А ТЮЗ находился в здании бывшего Дома политпросвещения.
Два дня перед выступлением устанавливали аппаратуру, выводили звук, учились вести себя на сцене, придумывали разные фишки… В огромном, облицованном розовым мрамором фойе лежали стопки книг – произведения
Брежнева, Андропова, Черненко, материалы съездов, собрание сочинений
Ленина. Чащин узнал, что книги эти списаны и готовятся к утилизации
– “машины все нет вывезти”… С разрешения вахтера он отобрал несколько краснообложечных кирпичиков, унес на сцену, положил за монитор.
Потом, во время концерта, пинал их, рвал, осыпал себя страницами, бросал корешки в полупустой зал, успевая рычать в микрофон:
Я хочу в парламент,
Поближе к депутатам -
Там тепло и кормят
Получше, чем когда-то.
Дайте мне мандат депутата!
А недели через две их пригласили на большой двухдневный фестиваль
“Фолк энд рок”, где они участвовали даже в гала-концерте.
И понеслось. Много было концертов, гастроли…
Спад наступил так же быстро. На выступления стало приходить все меньше людей, залы охотнее давали хип-хоповцам, попсарям, рэйверам.
Из рокеров котировались только старые, завоевавшие известность в восьмидесятых. И, наверное, прав Димыч – смысл выходить на сцену как-то исчез тогда… У него, у Чащина, он снова появился в июле девяносто шестого, у Димыча – вот теперь. Но поздно, поздно в тридцать два года начинать по новой…